Дело о телефонных звонках: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мать была уже на кухне — занялась ужином. Отец с Лодькой вот-вот должны были прийти. Алла вышла на площадку, посмотрела, работает ли лифт. Лампочки горели на всех этажах, кроме третьего. Но это уже не имело значения, лифт подъехал: отец с Лодькой вышли, и Лодька громко считал шаги:

— Семь! Восемь! Девять! Десять!

Почему-то потом, когда Алла вспоминала этот вечер, он казался ей последним. Между тем он вовсе не был последним — было еще несколько таких же вечеров: семья за столом в кухне; мать спрашивает у Лодика, что было в детском саду, и он удивленно отвечает: ничего! А потом начинает рассказывать, что у машин бывает бампер... Каждый вечер они узнают много нового и интересного: марки машин, части машин, правила уличного движения и слова, которые принято считать неприличными. Известен первоисточник всех этих разнообразных сведений — Костя Молодцов, синеокий, ангелоподобный, с высоким, переливчатым голоском.

Бабушка раньше при каждом новом знаке обогащения Лодькиного словаря ахала и всплескивала руками; еле удалось ее от этого отучить. Теперь она только нервно вздрагивает. Но все равно Лодька это замечает и, когда имеет сообщить что-нибудь новое, заранее нацеливается глазами на бабушку. Бабушка напрягается, стискивает пальцы, но Лодька дает залп, и ее передергивает.

В этот вечер все было сравнительно благополучно, и Алле не надо было владеть собой. До чего же ей надоело владеть собой, кто бы знал! С тех пор, как Алика выгнали из дому — так это между ними называлось, и так оно и было, — они всегда ее раздражали: и когда были внимательны к ней, как к больной, и когда делали вид, что ничего не случилось, и когда в самом деле стали считать, что все идет, как должно — Лодька им остался, чужеродный элемент выдворен, дочь опять стала дочерью, а не несчастной женой опустившегося бездельника... А как они вытравляли из Лодьки черты отца — да нет, даже не черты, просто всякое подобие. Ее тоже сходство мальчика с отцом пугало, даже красивое его личико не радовало, но они не должны были говорить при каждой его дурацкой шалости: гены! Не должны каждый раз качать головами с озабоченным видом. Да-да, она, конечно, виновата, она ввела в их дом этого чужого человека, который оказался пьяницей и дебоширом, но в других семьях бывают истории куда хуже, и в конце концов, если бы она жила отдельно, может, она бы и не выгнала мужа, не оставила ребенка без отца, еще поборолась бы, может, что-нибудь бы и получилось. Может, и пить он стал оттого, что попал к ним, в чужую семью, где он был ни при чем, так, приймак, не хозяин, не хозяйский сын. Или не она сама это придумала, а он ей так говорил?

Хулиганские звонки дали ей что-то вроде тайного морального преимущества: вот, я вас ограждаю, а вы и не догадываетесь. Была сладкая горечь сознания: вы не знаете, вы никогда не узнаете, что я для вас делаю, что сделала... И это было вроде бальзама, вроде масла на непросыхающие, незаживающие царапины, ссадины, струпы от подавленных и неподавленных приступов раздражения, от домашних стычек, слов, словечек, взглядов и вздохов. Родители, которые были Папой и Мамой, Властью, всегда направлявшие ее жизнь, которые были иногда Подмогой, чаще Препятствием и олицетворяли незыблемость мира, вдруг стали Тайной Заботой. И это было ново и соответствовало не привычному, но истинному положению вещей; она молода и сильна, они старятся и, пожалуй, больше нуждаются в ней, чем она в них.

В тот вечер это чувство было особенно сильно, а может быть, она впервые сказала себе все это словами, впервые дала название всему сложившемуся. Ей было хорошо дома, на кухне, за чайным столом, как давно уже не бывало хорошо. И когда позвонил Кирилл, сказал, что достал билеты на «Все на продажу», ей даже не захотелось пойти — так уютно было дома. И она даже как бы спросила разрешения: меня зовут в кино... А на что? На «Все на продажу». И мама сказала, что надо идти непременно, что она сама уложит Лодиньку, и папа кивнул головой и хмыкнул что-то утвердительно-разрешающе-советующее. Они уже видели этот фильм и что-то о нем говорили, то есть, как всегда, отец высказал суждение, а мать согласилась. Мать всегда с ним соглашалась, потому в доме и был лад. Алла давно поняла, что соглашается она только для виду, а сама думает и делает по-своему. В этом ей виделось лицемерие: только для того, чтобы был этот самый «лад», видимость покоя и согласия, помалкивать, скрываться и таить... Иногда Алле казалось, что у них в доме все наоборот: всюду матери ворчат, или пилят, или срываются, а отцы, которым не до мелочей, прячутся за газетой, или у телевизора, или идут «на уголок» и остаются там надолго. У них же отец входил во все тонкости, и ему хватало для этого времени, и словесным «воспитанием» занимался он: он и Алика старался воспитывать...

Да, и вот она выходит из дому, идет по лестнице, идет по улице на свидание с Кириллом. Это не любовное свидание, но это свидание, и она это понимает. В кино Кирилл не будет держать ее руку, не будет заглядывать в лицо и прижиматься, а после кино как бы из вежливости предложит: зайдем ко мне? Раза два она соглашалась, но ничего интересного из этого не вышло.

Между тем он не отстает и ухаживает за ней как-то странно — видимо, у него свой метод, бессловесный; и она заходила к нему в первый раз из равнодушного любопытства, второй — чтобы не обидеть. То, что было между ними, не вызвало в ней чувства благодарной признательности, на которое, может быть, было рассчитано. И он это понял и все-таки не отстал и сохранил лицо.

Ну хорошо, а зачем, однако, она идет с ним в кино? Как зачем? Да потому, что не с кем больше пойти, что никто больше ее не зовет, и он ей в конце концов не противен, с ним даже весело, а что он ничего не говорит чувствительного, так это, может быть, лучше всего. Она наслушалась слов, хватит с нее!

Он ничего не расспрашивает об ее отношениях с Аликом, хотя все знает, даже домой его отвозил. Это было уже после их развода, когда она ходила к Иванчихиным, и Алик туда тоже приходил, чтобы доказать, что они остались приятелями и не боятся встреч, что они расстались, как приличные люди. Это отец так говорил: надо расстаться, как приличные люди. И там Алик напился до изумления, и Кирилл отвез его домой. На такси.

Но это было в прошлом году, и наутро она уже была у Алика — удрала с работы, тогда была хорошая шефиня, можно было удрать! — и он клялся и уверял, что если она поверит в самый последний раз, то для них еще возможны и жизнь, и слезы, и любовь, Алик!

Нет, с нее довольно слов, и Кирилл, который не златоуст, — как раз то, что ей сейчас нужно. Он не будет настаивать, он просто отведет ее после кино домой и по дороге будет рассказывать смешные анекдоты. Правда, в парадной он постоит молча, как бы ожидая чего. Чтобы она кинулась ему на шею, не совладав с собой? Как-то он говорил: теперь первый шаг делают женщины!

Да, не слишком тонок. Но если бы не он, она не пошла бы к этому Всехсвятскому и сегодняшний звонок был бы не последним; он умеет помочь — советом, делом, а не анализировать. Это Алик умел анализировать!

Кирилл ждал на автобусной остановке. В дом к себе после развода она не допускала никого — родители бы сразу насторожились.

III

С детства Алик считал, что его ожидает слава. Какая — он еще не знал. Может быть, полководческая, а может быть, артистическая, а может быть, он сделает такое открытие, которое сразу поставит его в один ряд с... нет, вне рядов. На самое первое, даже на одинокое место. И когда он об этом мечтал, спине и лбу его становилось холодно от разреженного воздуха неслыханной высоты, на которую его возносила судьба.

Читать он научился рано. Дома книг было немного — он прочел их все: однотомник Пушкина, «Три мушкетера», несколько романов, получивших премию, еще две-три книги, которые в то время можно было найти на каждой книжной полке. Потом он стал получать книги в подарок — на именины, на праздники. Все детские книги: Осееву, Воронкову, Гайдара... Потом в доме стали появляться подписные издания. К тому времени он уже учился в школе, поражая учительницу Тамару Ивановну ранним развитием. Потом умер его отец — нелепо умер, от аппендицита.

Алик уже знал, что мечты о славе, о величии, о пустынной, холодной высоте — мальчишеское, возрастное. Узнал он это не из книжек, а от отца. Собственно, дело было так: Алик прочел «Детство» и «Отрочество», не без труда преодолев скучное начало, и удивился Николенькиным мечтаниям — так странно они были похожи на его собственные. Значит, каждый великий человек в детстве мечтает о будущей славе. И не так, как это объяснялось в школе, где им говорили, что человек должен мечтать, даже обязательно должен, и они мечтали по программе, вслух, а иногда письменно, под заголовком «домашнее задание».

Разговоры с отцом у них были не частые и не длинные, однако Алик подозревал, что отец видит его насквозь и не понимает. Отец всегда знал, когда Алик врал или фантазировал, но не понимал, какое будущее ему предстоит... И однажды Алик сказал ему:

— А Толстой тоже, когда был маленький, фантазировал.

— То Толстой! — сказал отец. — Что тут сравнивать? Он был великий человек.

— А что? — сказал Алик. — Много похожего.

— Думаешь, ты фантазируешь и он фантазировал, так ты тоже станешь великим человеком? Все мальчишки фантазируют.

— И ты тоже, когда был мальчишкой?

— И я тоже, ясное дело. Как все.

Будущее было разрушено. Одним махом. Мечтать о нем, однако, не возбранялось. И Алик мечтал, с книжкой или без книжки, засунув за щеку кусок сахару или конфету. Иногда он рассказывал ребятам удивительные случаи из своей жизни, и пока он рассказывал, ему верили. Его даже выбрали представителем от шестых классов в общешкольную редколлегию. Он был польщен. Он обещал в кратчайший срок собрать пятнадцать заметок. И тут же выбросил это из головы. Таня Комзина из восьмого класса приставала: принес заметки? Он врал, что забыл. И так он забывал месяца два, а потом сказал, что потерял, и его уже хотели разбирать на совете отряда, но как раз в это время умер отец, а потом наступило лето, а потом мама вышла замуж и они переехали в другой район. В новой школе он растратил деньги, двенадцать рублей, которые собирали на подарок учительнице к Восьмому марта. Скандала не было, потому что он их вернул потом: стащил у отчима — тот даже не заметил.

С отчимом отношения были нормальные: тот не вникал, дома бывал мало. Он работал в ресторане и мать устроил около себя. Жилось Алику в то время вольготно: в восьмом классе он совсем перестал ходить в школу, и если не читал, то бродил по улицам, заходил в свой прежний район, в прежнюю школу — ему там радовались. Зимой ходить по улицам стало не так интересно. Алик захаживал на каток, в бассейн, в Дом пионеров. Отчим без труда его повсюду записывал. Алик начинал заниматься в тот год то рисованием, то плаванием, то фигурным катанием: вначале все это у него шло довольно легко, всюду заводились друзья, всем он рассказывал о себе, что хотел, и некоторые верили. Да он и сам часто верил. Он очень вырос, взрослые девушки на него поглядывали.

Вольное житье кончилось, когда отчим оставил мать. Алик перешел в вечернюю школу, потом бросил, поступил в техникум, бросил, стал работать. Места работ менял часто: кормил зверей в зоологическом саду, читал вслух парализованному академику, сторожил стоянку для машин... Впереди была армия.

Но в армию его не взяли. Он получил срок за хищение продуктов из продуктового ларька.