Эхо мертвого города: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я видела его, — прошептала она. — Я видела его целиком. Мои искры отражаются от эфирных тел, я этого раньше не знала, думала, что они просто светятся, но они отражаются, и я видела каждую нить, каждое щупальце, каждое ответвление, словно подсветила чертеж.

— Акустическая томография, — сказал я, помогая ей подняться. — Ты заставила его тело резонировать на частоте света. Это новый уровень твоих способностей.

— Я просто хотела его увидеть, — она усмехнулась бледными губами, и ее дыхание все еще было неровным. — Остальное — импровизация.

— Браво, девочка, — Скит убрал эхо-глушитель и отвесил поклон, картинный и неуклюжий одновременно. — За тридцать лет я не видел никого, кто мог бы заставить «тихого» показать себя. Они — бич Глубинного Разлома, потому что их нельзя заметить, пока они не начинают жрать. А ты его засветила, как фонарь. С таким талантом тебе надо вести экспедиции.

— Спасибо за предложение, но я предпочитаю компанию этого зануды, — она кивнула в мою сторону и, опершись на мою руку, выпрямилась.

Я ничего не сказал, но про себя отметил, что Серафина только что перешла на новый уровень контроля над своим диссонансом. И это, учитывая близость Эфир-Града, могло оказаться решающим фактором в грядущей встрече с Певцом.

Расположившись на ночлег, я рассматривал пещеру и случайно мой взгляд упал на кучу пыли у дальней стены и нечто, выделявшееся на фоне обычного каменного мусора. Я поднялся и пошел проверять. Это был кожаный переплет, полуистлевший, но сохранивший форму книги. Я поднял находку, стряхнул с нее пыль и раскрыл. Похоже на дневник. Почерк был неровным, торопливым, строчки прыгали, а местами чернила расплывались — то ли от сырости, то ли от слез, то ли от того и другого сразу. На первой странице значилось: «Экспедиция Фердинанда Ройса, 47-й год от Великого Диссонанса», что по нашему летоисчислению соответствовало примерно середине прошлого века.

Я пролистнул несколько страниц. Записи становились все более отрывистыми и тревожными, а ближе к концу превратились в едва читаемые каракули, нацарапанные явно второпях:

«Мы нашли его. Город цел. Он поет. Мы слышим песню, и она прекрасна, но проводник говорит, что это ловушка. Архитекторы не погибли — они здесь, в городе, и они ждут. Певец охраняет вход. Мы попытаемся пройти. Если вы читаете это — молитесь за нас. Оно поет, и я не могу заткнуть уши...»

Последняя фраза обрывалась кляксой, которая растеклась на полстраницы, и дальше шли пустые листы — пожелтевшие, покоробленные, но так и не заполненные. Я закрыл дневник и убрал его в заплечный мешок. Серафина вопросительно посмотрела на меня, но я покачал головой. Позже.

Ночь прошла спокойно — насколько вообще может быть спокойной ночь в Разломе, где тишина обманчива, а темнота живая. Мы по очереди дежурили у костра, и моя смена выпала на середину ночи, когда мох на сводах светился глубоким фиолетовым, почти черным. Я сидел, глядя в огонь и прокручивая в голове дневник Фердинанда Ройса. Пятьдесят лет назад экспедиция дошла до Эфир-Града и была уничтожена. Двадцать лет назад Скит потерял всю группу. Теперь идем мы, вооруженные знаниями, способностями и тем, что Скит назвал «танцем со страхом». У нас больше шансов, чем у предыдущих — или по крайней мере так казалось.

Серафина спала рядом, завернувшись в плащ, и ее лицо во сне было удивительно спокойным — без обычных резких складок у рта и напряженных скул. Скит храпел в своем углу, и его храп был единственным звуком, который не заставлял меня настораживаться. Я пошевелил угли в костре и невольно вспомнил другую ночь — много лет назад, когда Джиан Вэй сидел у такого же костра где-то в горах за городом и рассказывал мне о сути Искаженных.

«Мы — не ошибка природы, Калеб, — говорил он, и его голос звучал как далекий колокол. — Мы — естественная реакция эфира на человеческую глупость. Когда Архитекторы создали резонаторы и начали высасывать эфир, мир ответил. Мы — голос мира, который отказывается молчать. Нас пытаются уничтожить, потому что мы напоминаем системе о ее первородном грехе. Но нас становится больше, и однажды голос станет достаточно громким».

Тогда я не понял его слов. Теперь, сидя в пещере на Тропе Костей, я начинал понимать. Я думал о тех, кто шел до нас и остался лежать у дороги — их кости были немым укором системе, которая предпочла забыть о Тартаре и о том, что случилось с его жителями. Я думал о тех, кто еще живет на поверхности и понятия не имеет, что их энергия, их молитвы, их песни питают тех, кто однажды уже уничтожил целую цивилизацию.

Завтра мы двинемся дальше. До Эфир-Града оставалось, по подсчетам Скита, около недели пути — если не случится ничего непредвиденного. Но в Разломе непредвиденное случалось с регулярностью, какой позавидовали бы часы на башне Гильдии. И поэтому я не строил планов дальше следующего утра.

Глава 11

Тартарианское убежище, которое Скит выбрал для третьей ночевки, разительно отличалось от всего, что мы видели в Разломе прежде. Это была не природная пещера, не грубо вырубленный в скале отнорок и не ржавый остов какого-нибудь промышленного контейнера, приспособленного под жилье местными обитателями. Это было полноценное подземное здание, построенное с тем же вниманием к деталям и с той же одержимостью акустической гармонией, которая отличала всю тартарианскую архитектуру. Стены здесь были облицованы уже знакомыми шестиугольными плитами из «поющего металла», но в отличие от дорожного покрытия, истертого веками, эти плиты сохранили первоначальный блеск — тусклый, приглушенный, но все еще различимый. На них угадывался сложный узор из рун, который при моем приближении начинал слабо светиться, реагируя на диссонансное поле. Потолок убежища был сводчатым, с идеально рассчитанной акустической геометрией: звук здесь не отражался хаотично, а мягко рассеивался, словно помещение было спроектировано для того, чтобы в нем можно было говорить шепотом, не опасаясь быть подслушанным.

Посередине зала располагалось углубление, явно предназначавшееся для костра — древние строители продумали даже систему вентиляции, и тонкие каналы в своде до сих пор работали, отводя дым куда-то в толщу скалы. Вдоль стен тянулись каменные скамьи с остатками истлевшей обивки, а в дальнем конце убежища темнел проем, ведущий в смежную комнату — вероятно, спальню или хранилище припасов, судя по сохранившимся фрагментам металлических стеллажей. Убежище выглядело так, словно его покинули в спешке, но не в панике. Вещи были собраны, мусор отсутствовал, и только толстый слой пыли, покрывавший пол и скамьи, указывал на то, что здесь никого не было уже очень, очень давно.

— Тартарианский дорожный пост, — пояснил Скит, разводя костер в центральном углублении. Сухой мох занялся легко, и по залу поплыл знакомый зеленоватый свет, смешиваясь с голубоватым свечением рун на стенах. — Такие строили вдоль главных магистралей через каждые двадцать миль. Путники могли отдохнуть, пополнить припасы, настроить экипажи. После Диссонанса большинство постов разрушилось или ушло под землю, но этот сохранился — слишком глубоко, даже Искажения не добрались.

— Или добрались, но не захотели связываться, — заметила Серафина, проводя ладонью по рунной кладке. Плиты отзывались на ее прикосновение теплым светом, и я видел, как искры с ее пальцев перетекают в металл, заставляя руны пульсировать быстрее. — Здесь все пропитано эфиром. Такое чувство, что здание живо.

— Тартарианцы строили на совесть, — Скит достал из заплечного мешка котелок и принялся колдовать над ужином — какая-то похлебка из сушеного мяса и кореньев, которую он называл «путниковым варевом» и которой явно гордился. — Их архитекторы умели вплетать эфирные схемы прямо в камень. Здание, которое стоит на правильной частоте, может простоять тысячу лет без трещины. Жаль, что секрет утерян.

— Не утерян, — возразил я. — Синод до сих пор использует тартарианские схемы при строительстве храмов. Просто они называют это «божественной гармонией» и делают вид, что сами придумали.

Скит хмыкнул и ничего не ответил. За годы жизни в Разломе он явно привык не комментировать политические выпады своих клиентов — то ли из осторожности, то ли из равнодушия, то ли из того и другого сразу.

После ужина, который оказался на удивление съедобным, Скит завалился спать в углу, завернувшись в драный плащ. Его храп, низкий, вибрирующий, с характерным присвистом, вскоре наполнил убежище, и я поймал себя на мысли, что этот звук действует почти успокаивающе. По крайней мере, пока старик храпит, он жив, а пока он жив, у нас есть проводник. Мы с Серафиной остались у костра. Я сидел на каменной скамье, вытянув ноги к огню и рассеянно поглаживал набалдашник трости, привычка, выработавшаяся за годы практики, когда нужно было думать, а думать не хотелось. Серафина устроилась рядом, положив голову мне на здоровое плечо. Ее дыхание было ровным, но я знал, что она не спит. Слишком напряжена.

— О чем думаешь? — спросила она тихо, не поднимая головы.

— О том, что тартарианцы строили убежища с идеальной акустикой, но не предусмотрели защиты от храпа, — ответил я. Серафина тихо фыркнула. — Точнее, об этом я думаю последние полчаса. До этого, думал о том, что будет, если мы действительно доберемся до Сердца Эфир-Града.

— И что ты решил?

— Ничего. Я не строю планов дальше завтрашнего утра. Это плохая привычка — заглядывать слишком далеко вперед, когда настоящее нестабильно. Мой наставник говорил: «Будущее — это иллюзия, которую мы создаем, чтобы оправдать настоящее». Джиан Вэй вообще любил изрекать такие вещи, от которых хотелось то ли медитировать, то ли напиться.

— Твой Джиан Вэй, — Серафина приподняла голову и посмотрела на меня, — никогда не говорил тебе, что ты имеешь право на что-то, кроме борьбы?