Эхо мертвого города: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Кстати, о партнерах, — произнес я, открывая дверь офиса и пропуская ее вперед. — Ты видела утреннюю почту? Пришло письмо от Временного Совета. Они предлагают нам контракт на расследование хищений из хранилищ бывшего Синода. Кто-то выносит артефакты через старые тартарианские тоннели, и Совет подозревает, что этим занимаются те самые контрабандисты, с которыми мы работали.

— Тобиас? — Серафина приподняла бровь. — Ты собираешься охотиться на Тобиаса? После всего, что он для нас сделал?

— Я собираюсь с ним поговорить, — уточнил я. — Он знает правила: пока мы воевали с Архитекторами, я закрывал глаза на его делишки, потому что он был полезен. Теперь, когда Архитекторов больше нет, правила изменились. Если он хочет продолжать работать в Разломе, пусть делает это цивилизованно, платит налоги, регистрирует находки и не тырит государственное имущество. Я предложу ему сделку, от которой он не сможет отказаться.

— Твои «сделки» обычно заканчиваются тем, что кто-то теряет сознание, а кто-то свободу, — заметила Серафина, усаживаясь в новое кресло для посетителей и закидывая ногу на ногу.

— Это неправда, — я снял очки и начал протирать их замшевой тряпочкой, которую всегда носил в кармане. — Статистически, семьдесят процентов моих сделок заканчиваются мирным соглашением. Остальные тридцать, легким сотрясением мозга у противоположной стороны, но я над этим работаю. Кроме того, теперь у меня есть партнер, который в любой момент может устроить контролируемый поджог, и это знание согревает мне душу.

— Я уже давно не устраивала поджогов, — она сделала вид, что обиделась, но я видел, как уголки ее губ подрагивают. — Последний был... дай вспомнить... а, точно, когда мы поджигали Храм Вечной Гармонии две недели назад. Но это был отвлекающий маневр, а не поджог. Тактическая диверсия, санкционированная руководством «Шепота Искр» и лично мной. Это другое.

— Разумеется, — я надел очки и сел за свой новый стол — массивный, дубовый, с множеством ящиков и секретным отделением для эхо-глушителей, которое я спроектировал лично и которое стоил мне трех бессонных ночей и одной ссоры с мебельщиком. — Кстати, о «Шепоте». Как проходит реорганизация?

— Медленно, — она вздохнула. — Мы привыкли быть подпольем, а теперь нам предлагают стать легальной организацией. Сидеть в комитетах, писать отчеты, согласовывать бюджеты. Половина наших старых оперативников сбежала обратно в Разлом — говорят, что бюрократия страшнее Чистильщиков. Но другая половина осталась и пытается построить что-то новое. Марта возглавила Комитет по Делам Искаженных — представляешь? Та самая Марта, которая прятала нас в подвале красильной мастерской, теперь заседает в Городском Совете и спорит с бывшими Гармонизаторами о правах диссонансников. Я видел это собственными глазами и до сих пор не могу поверить.

— Я тоже, — признался я. — Но я рад за нее.

Мы помолчали. За окнами офиса, выходившими на Проспект Старых Семей, шумел Город — уже не тот, что две недели назад, когда патрули Чистильщиков прочесывали каждый квартал, а храмы-ретрансляторы выли, как раненые звери. Теперь здесь гудели ремонтные бригады, восстанавливавшие поврежденные здания, стучали молотки каменщиков, кричали разносчики газет, выкрикивая заголовки: «Временный Совет объявил амнистию Искаженным!», «Контрабандисты Разлома сдают артефакты в обмен на легализацию!», «Кассиан до сих пор не найден — поиски продолжается!» Солнце, поднявшееся над восточной окраиной, заливало улицы мягким, золотистым светом — тем самым, который две недели назад озарил Небесный Чертог и который теперь стал символом новой эпохи.

— Знаешь, что самое странное? — произнесла Серафина, глядя в окно. — Я всю жизнь боролась с Системой. Я ненавидела ее так сильно, что эта ненависть стала частью меня, частью моего диссонанса, частью моей магии. А теперь Системы больше нет — по крайней мере, той Системы, — и я чувствую себя... странно. Как будто я потеряла врага и не знаю, что делать дальше.

— Это нормально, — ответил я. — Джиан Вэй говорил: «Самое трудное после победы — это понять, что война закончилась, и научиться жить в мире». Мы привыкли быть охотниками, изгоями, бунтарями. Теперь нам нужно привыкнуть быть кем-то другим. Кем — я пока не знаю, но, думаю, мы разберемся по ходу дела. У нас, в конце концов, есть офис, есть вывеска и есть контракт, который нужно подписать до полудня, иначе Временный Совет найдет других частных консультантов.

Серафина встала, подошла к моему столу и остановилась, глядя на меня сверху вниз с тем самым выражением, которое появлялось у нее всякий раз, когда она собиралась сказать что-то важное с оговоркой на шутливый тон:

— Знаешь, Вэллс, — произнесла она, — за все эти недели, пока мы сражались, бежали, прятались, спорили и... делали все остальное, — ты так и не сказал мне одну вещь.

— Какую? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Ты так и не сказал, что чувствуешь. Ко мне. Ко всему этому, — она обвела рукой офис, город, небо за окном. — Ты строишь планы, заключаешь контракты, нанимаешь плотников для ремонта, но ты ни разу не сказал, чего ты хочешь. Для себя. Не для дела, не для Города, не для абстрактной справедливости. Для себя.

Я снял очки и отложил их в сторону. Потом поднялся — медленно, потому что нога все еще болела, — и взял ее за руку. Ее пальцы были теплыми, и искры, которые когда-то текли с них непрерывным потоком, теперь появлялись только в моменты крайнего волнения или радости. Сейчас их не было — она была спокойна, насколько вообще может быть спокойна Серафина.

— Я хочу завтракать с тобой каждое утро, — сказал я. — Не в подвале, не в Разломе, не на бегу между боями. Здесь, в этом офисе, за этим столом, с видом на эту улицу. Я хочу варить чай — правильный чай, «серебряный лист», три минуты настаивания, ни секундой меньше — и видеть, как ты морщишься, делая первый глоток, потому что ты никогда не ценила хороший чай, но всегда его пила, чтобы сделать мне приятное. Я хочу расследовать преступления, которые теперь, когда Инквизиции больше нет, будут обычными преступлениями: кражи, подлоги, мошенничества, — и знать, что вечером ты вернешься в этот офис, сядешь в это кресло и скажешь, что мой план был идиотским, но каким-то чудом сработал. Я хочу прожить остаток жизни — долгий или короткий, неважно, — с чувством, что я не один. Что рядом есть человек, который понимает меня без слов, который принимает меня со всеми моими масками, шрамами, дурацкими очками и еще более дурацкой тростью, и который готов гоняться за контрабандистами по старым тартарианским тоннелям, даже если это не входит в его должностные обязанности. Я хочу быть с тобой, Серафина, и все остальное — контракты, офисы, ремонт — это просто декорации.

Она долго смотрела на меня, и в ее глазах что-то мерцало — может быть, слезы, хотя я не был уверен, потому что Серафина никогда не плакала при мне, даже когда было больно, страшно или обидно. Потом она моргнула, и мерцание исчезло. Она сжала мою ладонь и улыбнулась — не насмешливо, не вызывающе, не с той искристой дерзостью, которая так меня раздражала и восхищала одновременно, а мягко, тепло, почти застенчиво — и это была, возможно, самая искренняя ее улыбка за все время, что я ее знал.

— Это самая длинная речь, которую я от тебя слышала, — произнесла она. — Ты случайно не ударился головой при падении Чертога? Может, вызвать врача?

— Не надо врача, — ответил я. — Просто скажи, что ты согласна.

— Я согласна, — сказала она. — Но если ты еще раз назовешь наши операции «легкой пробежкой», я лично прослежу, чтобы твоя хромота стала постоянной. Это понятно?

— Вполне.

Она поднялась на ципочки и поцеловала меня — коротко, но крепко, как обычно целуют после долгого дня, когда нет сил на долгие нежности, но есть желание напомнить, что ты рядом. Я ответил тем же, и на мгновение все звуки Города — молотки каменщиков, крики разносчиков газет, гул ремонтных бригад — стихли, оставив только тишину, ту самую, которая была нашей стихией.

Потом она отстранилась и направилась к своему столу, стоявшему у противоположной стены, — новому, полированному, с множеством ящиков для ее метательных дисков и прочего снаряжения, — и начала разбирать почту. Я сел за свой стол, поправил очки и открыл папку с делом о хищениях из хранилищ Синода. Впереди был долгий день, полный рутинной работы: допросы свидетелей, анализ улик, составление отчетов. Возможно, к вечеру мы выйдем на след контрабандистов, и тогда рутина сменится погоней — легкой пробежкой, как я ее называл, или опасной операцией, как ее называла Серафина.

Город за окнами продолжал жить своей жизнью, которую он не знал двести лет. Где-то там, на западной окраине, Бертрам запустил новый тираж листовок — теперь уже не подпольных, а официальных, с отчетом Временного Совета о ходе реформ. Где-то в Нижнем городе открылась первая школа для Искаженных детей, где их учили не скрывать свой диссонанс, а использовать его во благо. Где-то в Разломе контрабандисты Тобиаса нашли еще один вход в Эфир-Град и теперь спорили, стоит ли разграбить его или сохранить как памятник — спор, который, вероятно, затянется на месяцы. А где-то далеко, в глубине технических тоннелей, остывали резонансные кристаллы Небесного Чертога, который теперь лежал на пустыре за городскими стенами — огромный, безмолвный, но все еще излучающий слабое золотистое свечение, словно напоминание о том, что даже самая темная эпоха может закончиться.

Я взял ручку, обмакнул ее в чернила и начал писать отчет. Серафина, сидевшая напротив, тихо напевала что-то, собственное, импровизированное. Ее голос звучал негромко, но чисто, и в этом звуке не было ни боли, ни страха, ни ярости — только покой, тот самый, который мы оба искали так долго и который наконец нашли.

На горизонте вставало солнце. Город просыпался — и впервые за двести лет его песня звучала в миноре, и без боли.

Конец