Она заставляла себя не двигаться с места, не совершать резких движений, всем своим видом показывая, что не боится и доверяет. Но я видел, как бешено бьется пульс на ее тонкой шее, как сжаты ее пальцы. Видел, как невероятно сложно ей это дается.
И в этот момент щемящая боль сжала мне сердце. А вдруг Малик прав? Вдруг я окончательно рехнулся, ослепленный… чем? Жалостью? Страстью? Желанием защитить ту, что выглядела такой хрупкой и беззащитной? Этой женщиной, которую до безумия хотелось прижать к груди, согреть и никуда не отпускать.
Я прекрасно понимал, что наша связь все невероятно усложнила. И какие бы рациональные доводы ни приводил Малику, для постороннего взгляда это выглядело бы как чистейшее безумие.
Прошлая ночь… Мне сорвало крышу, я не мог насытиться женщиной, хотел ее полностью, каждый участок кожи покрыть поцелуями, заклеймить ее принадлежность мне. Она моя и только моя.
Утром, не обнаружив ее в своей кровати, подумал, что худшие опасения сбылись и она сбежала. А она… она была на кухне. Пекла эти дурацкие оладушки для уличной девочки и сонно помешивала кофе для меня. И от этого простого зрелища что-то перевернулось внутри.
Сколько раз настоящая Оливия пыталась мне угодить; готовила изысканные блюда, покупала дорогие подарки, устраивала сюрпризы. Все было не так. А эта… эта «чужая» сказала, что в своем мире была воспитательницей в детском саду. И это было заметно — в ее обращении с Милой была естественная, нежная забота, которой никогда не было у моей жены.
Оливия хотела детей, но наверно больше для меня, и подтвердить истинную связь. А Оля… волновалась за постороннюю сироту, подобранную на улице, как за родную.
И сейчас, глядя на нее, я понял, что мой выбор сделан. Даже если это сумасшествие. Даже если это ошибка.
Я сделал шаг вперед, намеренно встав между ней и Маликом.
— Оля, это Малик, мой напарник. Он будет помогать нам.
Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ее взгляд умолял меня о поддержке.
— Малик все знает, — добавил я, и моя рука сама потянулась к ее — я сжал ее холодные пальцы, давая ей опору, — И он с нами.
Малик наблюдал за этим жестом, и его лицо смягчилось. Ненамного, но достаточно.
— Ладно, — проворчал он, — Значит, так. Рассказывай свой гениальный план, главный. И хорошо бы, чтобы он был чертовски хорош.
ОЛИВИЯ
Стены храма, некогда белые, теперь покрылись серым лишайником и трещинами. Колонны, подпиравшие сводчатый потолок, скрипели на ветру, словно жалуясь на забвение. Воздух был густым и спертым, пахнущим влажным камнем, пылью и чем-то еще… чем-то древним и не совсем ушедшим.
Вся моя вчерашняя решимость испарилась, словно ее и не было. Теперь внутри был только комок леденящего страха, тяжелый и неудобный. Но пути назад не существовало. Нужно было закругляться с этой историей — избавиться от тьмы, разорвать долги перед Вильдой, которые я не брала. Это было чудовищно несправедливо. Меня выдернули из моей жизни, подселили в чужое тело, навязали чужую судьбу и еще требуют расплаты? Нет уж, спасибо.
Я не строила иллюзий насчет «после». Мы с Питером не обсуждали будущее. Его слова о том, что я получу свободу и спокойную жизнь, висели в воздухе хрупким обещанием, в которое я отчаянно пыталась верить. Я хотела только одного — своего приюта, своей тихой гавани в этом бушующем чужом мире.
Малик, напарник Питера, смотрел на меня как на опасное, непредсказуемое животное. Его взгляд, полный профессиональной настороженности и личной неприязни, постоянно скользил по мне, оценивая, вычисляя угрозу. Питер уверял, что ему можно доверять. Я пыталась. Но каждый раз, ловя на себе этот холодный взгляд, внутри все сжималось.
А внутри бушевала тьма. Она чувствовала мой страх и мои намерения избавиться от нее и злилась. Ее шепот становился навязчивее, ядовитее. Она сулила власть, рисовала картины мести всем, кто меня обидел, а потом пугала — говорила, что ловцы обманут, что они используют меня, а потом уничтожат как ненужный инструмент. Она называла меня наивной дурой, слепой пешкой.
Но я научилась бороться. Я концентрировалась на светлых воспоминаниях — вспоминала родителей, свою группу детей, а также путешествие на море: залитый солнцем пляж, соленый ветер, ласкающий лицо… Эти простые, обыденные картинки были моим щитом. Они напоминали, кто я на самом деле. И это помогало. Ненадолго, но помогало.
— Готова? — голос Питера прозвучал прямо у моего уха, заставив вздрогнуть.
Он подошел неслышно, как всегда. Его глаза, темные и нечитаемые, впивались в меня, пытаясь оценить степень моей готовности.
— Да, — соврала, сглотнув комок в горле. На самом деле я была готова развернуться и бежать без оглядки. Я боялась, что Ардас увидит обман с первого взгляда. Он казался мне не просто сильным — он был умным, расчетливым и опасным. Обвести вокруг пальца такого будет непросто.
— Помни, самая лучшая ложь — это правда, из которой убрали главную деталь, — тихо прошептал Питер, его дыхание коснулось моей щеки, — Говори как можно больше правды. Просто не говори, что работаешь с нами.
Я кивнула, судорожно сжимая и разжимая пальцы. Теория — это одно. А вот стоять перед человеком, который может убить тебя одним движением, и врать ему — совсем другое.
— Я буду поблизости, — его голос прозвучал твердо, и в нем было обещание защиты.
— Хорошо.
Он вдруг взял мою ладонь. Его пальцы с неожиданной нежностью погладили кожу у основания большого пальца. От этого простого, почти интимного жеста по всей коже пробежали мурашки, а в груди разлилось теплое, щемящее чувство.
Я уверена, что он считает, что ведьма провела еще один ритуал истинности, но я-то знаю, что это не так. И если верить его словам, и магическая связь, которая когда-то соединяла его с настоящей Оливией, уже закончилась, то я не представляю что и думать. Это мои чувства и эмоции? К чужому мужчине? Так странно… Волнительно и неожиданно, совершенно неуместно. А может, наоборот, ведь если бы не наша близость, то вряд ли бы он смягчился.