Аисты: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

И мы отправились в лес, покинув стог и грузовики-платформы, тем более что нигде не было ни души.

— В лесу, наверное, будет капать с деревьев, — предположил я.

Она только махнула рукой и засмеялась:

— Дождь не дубина, мы не глина.

В лесу и вправду капало, и все нам за воротник. Но мы на это не слишком обращали внимание, ходили-бродили по лесу и даже набрели на сухое местечко в молодняке. Сели передохнули. Время бежало быстро.

Потом, когда возвращались из леса и я выбирал из Майкиных волос иголки, то не удержался и попросил:

— Знаешь, Майка, на следующий субботник записывай меня первым.

Майка хлопнула меня ладошкой по спине и рассмеялась:

— Эх ты! Если бы не этот субботник, так ты до сих пор ничего бы не заметил, дурачок.

Вот как оно получилось с субботником.

Честное слово.

Пер. с чешского Н. Шахуриной.

Йозеф Несвадба

ЯЗЫК МЛАДЕНЦЕВ

Много лет я работаю инспектором собеса, и коллеги прозвали меня «соцспектор», так им кажется проще и интимнее. Я занимаюсь главным образом несовершеннолетними, а в последнее время — совсем маленькими детьми. Работы хватает, и это меня радует, ведь еще недавно все боялись, что как нация мы вымираем, нынче четырнадцатилетних и пятнадцатилетних действительно маловато! Поэтому рост рождаемости в последние годы не только радость, но и необходимость.

Когда бы я ни уходила из яслей после очередной проверки, увидав дом, требующий ремонта, магазин, закрытый из-за нехватки рабочих рук, или большие объявления — «Требуется…», мне всегда приходит в голову мысль: придется подождать, пока не подрастет сегодняшняя малышня. И представляю себе, как через пятнадцать-двадцать лет груднички и ползунки займут все вакансии, как они отремонтируют брошенные дома и создадут новую рабочую и творческую среду. Я верю в тех, кто только что появился на свет, больше, нежели во все предыдущие поколения. Ведь я их знаю. Такова моя профессия: я пристраиваю малышей в ясли и детские садики, пытаюсь научить жить в коллективе.

После окончания института я работала в психиатрической лечебнице. Я сама выбрала это место, потому что моя тетя умерла в больнице для душевнобольных. Я с мамой ходила навещать ее, когда была еще совсем маленькой. Уже тогда мне казалось, что для душевнобольных необходимо делать больше и что именно я должна сделать для них больше. Я очень любила свою тетю и не могла понять, почему она вдруг так изменилась. Но, уже работая, я столкнулась с больными, у которых нарушено поведение, и очень скоро поняла, что слово «душа» употребляется главным образом в области психиатрии и только при обозначении душевных заболеваний, но, по-моему, когда говорят о душе, речь идет скорее о характере человека, о сути нашего «я», о том, как мы ведем себя в определенных условиях, чего хотим, как видим и оцениваем мир. Кроме того, я вскоре заметила — и в этом большая заслуга нашего главврача, — что все эти невротики, психопаты и люди с другими психическими заболеваниями прежде всего те, кто по разным причинам запоздал в своем развитии. Все они сохранили черты капризных, несчастных или печальных детей, и, хотя во многих случаях болезнь их наследственна, отрицательным фактором оказалось воспитание.

Забота матери и отца в первые годы жизни для ребенка так же важна, как пища и одежда, это не баловство, это основа всех основ. В наше время люди, зараженные потребительством и накопительством, вряд ли отдают себе в этом отчет. Вот почему я перестала заниматься душевнобольными и посвятила себя малышам, стремясь сделать все, чтобы из них не выросли душевнобольные. Работы у меня много. В основном организационной. Роста населения как будто никто в расчет не берет. Один архитектор даже объяснил мне, что нет смысла строить детские сады, потому что после нынешнего взрыва рождаемости вновь наступит затишье, ибо у тех, кто родился в «бедные» годы, и своих детей будет мало. Таким вот образом наши сегодняшние заботы этот архитектор решил принести в жертву будущей пассивности. Я занимаюсь также вопросами просвещения. И не только читаю лекции. Помню, как-то увидела в парке юную мамашу, она бросала своего едва ли годовалого малыша в коляске и с криком «где мама? мамы нету!» пряталась за дерево. Она громко смеялась, даже взвизгивала от удовольствия, видимо, была по-настоящему счастлива, что она мама и что у нее есть младенец, но пискленок к ее угрозе относился всерьез. Когда я подошла к коляске, он весь посинел от крика.

Вторую важнейшую ошибку родители допускают в период первых детских «негативизмов». Этот период связан с появлением первых зубов, он повторяется позже в пору созревания, ведь становление личности ребенка начинается с того момента, когда он уже сможет сказать взрослому «нет».

В этот сложный период необходимо суметь обойтись с ребенком деликатно, не ломать насилием, а иногда и злобой (как один папаша, которого я передала милиции. Он в пьяном виде избил до потери сознания свою двухлетнюю дочку, считая, что имеет на это право, так как воспитывает ее), а направлять в нужное русло с любовью и, не колеблясь, принять нового члена семьи как равноправного, считаясь с тем, что у него начал устанавливаться характер.

Огромное количество родительских ошибок бывает связано с едой (к которой детей принуждают), малыш на это реагирует вполне естественно, а мы старательно на всю жизнь портим им пищеварение. И с воспитанием личной гигиены (тут родительская строгость, а иногда и леность, нежелание стирать пеленки могут наделать много бед). Но самую фантастическую историю в своей практике я пережила, когда занималась вопросами развития детской речи. Нам хорошо известно, как важно разговаривать с младенцами. От кого же еще они могут научиться говорить первые слова? И почему родная речь называется материнской? Некоторые матери не понимают, насколько это необходимо — разговаривать с ребенком уже в первые месяцы его жизни. Они узнают об этом, лишь когда ребенок вырастет.

История, которую я хочу рассказать, произошла в один из августовских дней. Я сидела в своем кабинете после окончания работы и сочиняла отчет. Я долго не замечала, что в коридоре лепечет какой-то младенец. День был неприсутственный, все кабинеты вокруг уже пустовали, могла прийти только уборщица. Но чем дальше, тем явственней я слышала:

— Атаатабетеба. Атапатабабима…

Я открыла дверь и увидела юношу в замызганных, латаных-перелатаных джинсах, который сидел и, наклонившись над скамьей, вслушивался в младенческий лепет, доносившийся из маленького кассетного магнитофона: — Атабабимета! Мета… мата… трррр.

Парень мне совсем не понравился. Парикмахерская явно соскучилась по нему, дырявые мокасины на босу ногу, из дыр торчат пальцы.

— Что вы здесь делаете? — спросила я его со всей строгостью.

— Жду вас, — ответил парень и усилил звук: атапатабе!

— Что это такое? Запись? — спросила я, когда он вошел ко мне в кабинет. Я хоть и впустила его, но сесть умышленно не предложила. Парень держал перед собой магнитофон, словно вещественное доказательство или святыню.

— Вопль о помощи! Разве вы не понимаете? — Он говорил быстро и настойчиво, мне показалось, что его лихорадит. — Ребенка зовут Бара. Девочка восьми месяцев. Ее бросают одну. Мать о ней не заботится. Я хочу, чтобы вы прослушали всю пленку, и тогда вы сможете понять, как Бара страдает! Вы должны, должны ей помочь…

— По-моему, она не плачет. Лепечет, как все младенцы в ее возрасте. А вы ей, собственно, кем доводитесь? Она ваша сестра? Или, может быть, дочка? — спросила я осторожно, вытаскивая очередное письмо из кипы еще не рассмотренных бумаг. Наверное, опять кто-нибудь просит разрешить супружеский спор, рассудить, указать, сделать что-то, чего я сделать не могу, потому что это не в моей компетенции.

— Кем она мне доводится, значения не имеет. Важно одно — девочка страдает, ее бросают одну, самое большее, с этим противным итальянским мальчишкой. Она уже ползает, то есть начала несколько недель назад ползать, и похожа, по-моему, на маленького медвежонка в клетке, на маленького зверька, который хочет из этой клетки выбраться.