Гагарин: читать начало книги онлайн

– Сами справимся, – сказал Гагарин, – знаем, куда вести”{10}.

Автор все время настаивает, что за Гагариным – как за каменной стеной, что он хороший друг, регулярно спасающий свою компанию от разных напастей; именно у него обнаруживается разводной гаечный ключ, с помощью которого можно безопасно отвинтить от снаряда взрыватель, чтобы затем выплавить тол и глушить им рыбу; именно он, капитан, во время игры в футбол “заводит” свою команду на выигрыш, проявляет роль лидера и “души коллектива”; и даже если это не он первым натыкается на станции на цистерну со спиртом – то именно он, Гагарин, кричит: “Давайте посуду!”

“Было спокойней, когда с нами был Гагарин. Уравновешенный, рассудительный, он чаще принимал правильные решения”{10}. “Особенно нравился нам «Тимур и его команда». Любил эти постановки и Гагарин. В наших глазах Юра был именно тем Тимуром. Заводилой, честным и отважным товарищем. Мог постоять за себя и за друзей”{10}. “Неизвестно, чем бы все кончилось, но в это время мимо проходил Гагарин. Увидев, что одноклассников бьют, недолго думая, приемом самбо свалил Валета, а потом взялся за одного из его подельников. Юрка занимался боксом в школе, поэтому на противника сыпались поставленные хуки и прямые”{10}. Смелый, сильный, ловкий, умный, веселый, рассудительный, благородный, осведомленный; и даже наглый он в каком-то хорошем смысле; наверняка мы позабыли какое-то из его достоинств, но, в любом случае, если прочесть мемуары внимательно, то легко убедиться, что Гагарин им обладает. По правде говоря, в какой-то момент начинает казаться, что Толкалин тоже “сочинил” своего Гагарина, просто вместо сахара использовал специи и пряности – или все же нет?

Собственно, чтобы разрешить это противоречие, автор этой книги и разыскал – в городе Туле – Л. Н. Толкалина[14]. Нужны были не подробности о Гагарине образца 1947, допустим, года – которых в его книге и так хоть отбавляй, а ответ на вопрос: Гагарин правда был прирожденным лидером – или Толкалин приписал это ему задним числом, имея в виду тот удачный набор обстоятельств, который ему выпал в дальнейшем?

Лев Николаевич Толкалин – на его визитке написано (ей-богу) “Lion N. Tolkaline”, а в своей книге он иногда называет себя в третьем лице “Левка” или даже “Толкушка” – оказался плотным, с военной выправкой и осанкой мужчиной, глядя на которого ясно, что раз обычные гагаринские одноклассники выглядят на девятом десятке так бодро, то Гагарин – один из самых здоровых людей в стране – выглядел бы в своем возрасте как молодой Ален Делон. Также Толкалин являет собой живое опровержение представлений о “неинтеллигентности” коммуникационного пространства юного Гагарина: Лев Николаевич из технарской интеллигентской среды, и Гагарину, сыну плотника и свинарки, двери туда тоже были открыты – и он этим входом часто пользовался. Сейчас Л. Н. Толкалин заведует в Тульском госуниверситете кафедрой радиоэлектроники; он изобретатель-профессионал, лауреат Госпремии, до Горбачева работал в оборонке, делал для космоса радиооборудование. У него в кабинете есть специальный красный уголок, посвященный Гагарину и космосу, – фотографии, вырезки из газет, плакаты, автограф космонавтки Савицкой; видно, что бывший одноклассник до сих пор занимает в его жизни важное место.

Самое удивительное в толкалинских мемуарах вот что. С одной стороны, эти новеллы о гжатском Томе Сойере – замечательная альтернатива приторной подростковой “гагариане” вроде “Рассказов о Гагарине” Ю. Нагибина или “Любимца века” Л. Обуховой, да и мемуарам матери – которые пусть и не приторные, однако никакая мать не станет рассказывать о том, как ее сыновья впервые экспериментируют с употреблением крепкого алкоголя (“Кто еще пробовал? – Мне приходилось раза два, – припомнил Юра. – Старший брат Валентин как-то приносил с Пречистенского спиртзавода. Решил надо мной подшутить. Ну, я выпил вместо воды спирта немного, закашлялся. А брат гоготал”{10}). С другой – странным образом, текст Толкалина – где есть глава “Гагарин-хулиган” – не опровергает представления об “идеальном Гагарине-юноше” и вообще не противоречит канону, а, наоборот, скорее подкрепляет его – но как бы с другой стороны; то есть толкалинский Гагарин матерится, носит при себе нож (и пускает его в ход), очевидно, ведет добрачную половую жизнь – однако умудряется оставаться тем же самым Гагариным, который известен нам по “советским” источникам.

Толкалинское свидетельство (которое, правда, тоже записано сильно задним числом, поэтому когда читаешь, как перед важным поединком Гагарин снимает ботинки, подозреваешь, что снимает он их тут потому, что Толкалин знает, что перед тем как впервые усесться, по предложению Королева, в макет “Востока”, его друг тоже разулся), казалось бы, десакрализует юного Гагарина, но одновременно – категорически подтверждает наличие качеств, которые приписывали ему уже после канонизации. То есть он был с самого начала “альфа-самцом”. То есть он правда обладал ярко выраженными лидерскими качествами. То есть он правда мог вести себя как “пионер-герой” во время оккупации. То есть он часто проявлял способность к физическому – да еще и с применением холодного оружия – столкновению. Выражаясь вульгарно, главное ощущение от толкалинского текста вот какое: Гагарин правда был таким, как про него рассказывали, и даже еще круче.

Ни разу не упомянутый в гагаринской “Дороге в космос”, Толкалин осознает – и дает понять, – что не был ЛУЧШИМ другом Гагарина (лучшим был Валька Петров, он уже умер), однако знал его хорошо, два года учился с ним в параллельных классах и еще два – в одном и много раз общался с ним один на один. Он трезво оценивает свою способность составить о Гагарине объективное мнение – и кажется рассказчиком, которому можно доверять; вообще, он производит впечатление человека если и не остроумного, то скептичного, способного иронизировать и над собой, и над собеседником. Он сознательно старается избегать речевых клише и приводить живые примеры.

Зачем он их написал, эти свои мемуары? Во всяком случае не для того, чтобы выполнить чей-то заказ или с намерением подновить иконный образ и “напутствовать молодежь”; более того, в оригинале, не в журнале, подзаголовок книги – очень неожиданный: “Смешные истории о Гагарине”. Словом, Толкалин явно не из тех, кто превратил воспоминания о знаменитом однокласснике в бизнес. Более того, он даже готов издать мемуары бесплатно. Почему бы тогда ему просто не выложить их в Интернет, чтобы все могли прочесть? Украдут и станут приписывать его оригинальные истории себе. Но ведь эти мемуары написаны от “я”, он там полноправный персонаж? Все равно, в Интернете все крадут. Резонное замечание.

Лев Николаевич позиционирует себя как литератора-любителя – и, надо сказать, эта скромность настолько же достойная, насколько неуместная: его “истории” – это не просто обрывочные воспоминания, как у большинства окологагаринских мемуаристов, а вполне четко организованные, вписанные в рамочную конструкцию, выстроенные на контрасте двух эпох – сегодняшней и тогдашней – рассказы. “Рамка” состоит в том, что рассказчик как бы осуществляет ревизию мест, где провел детство (на манер “вновь я посетил”), и предается воспоминаниям. У него прекрасно получается писать сценами, менять ритм, то есть это мемуары замечательные не только по фактуре и по тому, как тщательно воспроизведен антураж эпохи, но и “по литературе”.

Мы склонны крайне скептически воспринимать “россказни” про то, каким ангелом был юный Гагарин: как он всю дорогу в космос был старостой класса, разинув рот слушал учителя физики, конструировал авиамодели с бензиновым моторчиком, а на школьных вечерах проникновенно читал отрывки из романа “Молодая гвардия”. Да, все это сейчас режет слух – однако не стоит экстраполировать сегодняшние представления о жизни на людей 1940-х годов. У них был совсем другой опыт, радикально отличающийся от нынешнего.

В 1945 году в Гжатске открылось педагогическое училище, которое должно было готовить учителей; и тренировались они как раз на третьем – гагаринском – классе базовой четырехлетки. Завучем здесь была “Ираида Дмитриевна Троицкая, в те годы депутат Верховного Совета СССР. Необходимо признать, не во всех районных городах завучи были депутатами Верховного Совета”{11}.

“Какое это было здание! Большие, частично застекленные окна, высоченные потолки, паркетные полы. Все это отдавало давней, вековой постройкой. Конечно, пол и потолки изрядно потерты и закопчены. Но в наших глазах это был настоящий дворец!”{10}.

Н. В. Кондратьева, учительница Гагарина в 3-м классе, вспоминает{12}, что “окна школы были наполовину заколочены досками”, а ученики были постоянно полуголодными; на большой перемене она “шла с фанеркой в учительскую, где на каждого ребенка выделялся 50-граммовый кусочек хлеба, посыпанный сахаром, а потом с этой фанеркой обходила всех ребят, и каждый брал свой кусочек”.

“Условия, в которых мы учили ребят, были очень плохими. Помещения-то были жилыми и совсем не приспособленными для учебы: комнатки небольшие, парт почти не было, за исключением тех, что остались после войны. Вместо них стояли длинные столы, окрашенные в черный цвет. Вместо стульев – скамейки. И вот за этими столами сидело по несколько человек. Бывало, вызываешь кого-нибудь к доске, а обходить-то было тесно – и они раз – под стол, пролезали там и выпрыгивали к доске… Как мне помнится, в классах учились порядка 25–30 человек. Многие из них пережили здесь оккупацию и поэтому переросли на год-два”{13}.

При всем этом тотальном дефиците тепла, канцпринадлежностей и пространства здесь творились удивительные вещи. Учитель физики, отвоевавший всю войну штурманом на бомбардировщике, в 1947–1948 годах, увидев, что парни интересуются авиацией, умудрился притащить для них списанный самолет По–2, а когда пришло время объяснить феномен радиации и рассказывать, как устроена атомная бомба, – сыскать в разрушенном войной городке для лаборатории физики чуть ли не радиоактивное оборудование; неудивительно, что находились подростки, которые, вместо того чтобы думать, как заработать на карманные расходы, все свободное время проводили в таких кружках.

В школе было много харизматичных учителей-мужчин, учителя всерьез воспринимали свои обязанности и, странным образом, работали не за зарплату, а за идею; дети хорошо представляли, как выглядит меритократическая иерархическая пирамида в Советском Союзе, и, соответственно, всерьез интересовались учебными предметами и не считали их априори ненужной обязаловкой.

Правда ли, что Гагарин был активнее, чем среднестатистический школьник? “Правда; когда он видел, что какое-то новое дело начиналось – ему обязательно нужно было туда влезть. Или по учебе у него что-то не получалось – он второй или третий за четверть – он нажимал, нажимал, нажимал”. “Он рос, рос. Ему дают задачу – он выполняет”. На что он был ориентирован – на карьеру, на результат, на отъезд из Гжатска? Какие у него были мотивировки для того, чтобы учиться лучше других? “Никто из нас так далеко глубоко не заглядывал. Просто у каждого был свой статус-кво. Были троечники, которым было все по барабану, были четверочники, а этот все хотел быть лучше других, постоянно. Если хватал трояк – он страшно переживал”{5}.

“Много выпало на долю детей и общественно полезного труда: разбирали разрушенные войной здания средней школы, библиотеки, бани. Собирали урожай в пригородных колхозах: дергали лен, копали лопатами картофель. Убирали свеклу, морковь, расстилали лен, а сами были всегда голодными, плохо одетыми, в плохой обуви. Юра – светловолосый, худенький, стройный мальчик, у него было продолговатое личико с серыми зоркими глазами. Этими широко открытыми, проницательными глазами он всегда смотрел в лицо человека, с которым разговаривал, – и его взгляд запоминался надолго. В школу он обыкновенно ходил в черных брюках, в белой, всегда чистой рубашке и аккуратно выглаженном пионерском галстуке. На голове его была пилотка (как у многих мальчиков в то время), а книги он носил в потертой полевой сумке, вероятно, прошедшей трудный путь войны. Это был его парадный костюм. А возвращаясь из школы, он надевал обычно полосатую ситцевую рубашку, старые штанишки и босиком бегал с ребятами, как в то время делали все”{15}.

“У Гагариных был приличный огород, соток 15. Надо было кормить большую семью. Вскопать такую площадь было нелегко, да и убрать огород – тоже. Поэтому сажали картошку часто под плуг, плугом и копали. Если хороший плуг достать не удавалось, управлялись сохой. Алексей Иванович брал лошадь у знакомого конюха, что жил на краю города. За лошадью обычно посылали Юрку. А тот любил лошадей и мог взять лошадь с поля, поездить верхом без сбруи, да и без ошибок запрячь в телегу”{10}.

“…Мы своей ватагой ходили на станцию Гжатск и собирали рассыпавшуюся при разгрузке картошку или сметали соль, а потом, разделив добычу поровну на всех, несли домой… Ловили в Гжати и продавали на станции раков… На рубль десять штук! В 1946-м через Гжатск шли составы с солдатами. Мы приносили в бидончиках и ведерках воду и на коротких остановках поили бойцов, за что в награду получали – кто звездочку, а кто пилотку или ремень…”{14}.

Ну или – “мать даст рупь на кино. А идешь, там – отбирают: шаечки были. Развлечений не было – кинотеатр только, очередь огромная, мест не хватало, огромная очередь в кинотеатр. Кто-то в очередь, кто-то по головам”{5}. Отсюда сцена: “В кассу <кинотеатра> – маленькое окошечко в пристроенной будке – стояли сотни людей, в основном пацанов со всей округи. Очередь была настолько тесной, что нахалы свободно лезли по головам и просовывали рубли в оконце. Пришел и наш класс. Но нахалов среди нас не было. Поотиравшись, вышли на улицу. Но здесь уже шуровала банда парня по кличке Шамай. Шамай осклабился.

– Что, Гагара, несолоно хлебавши? Примыкай к нам, сейчас у кого-нибудь отнимем.

– Нехорошо отнимать.

– А ты сходи купи, а мы у тебя и возьмем.

Юра ничего не ответил, а Шамай зачем-то полез по выбитой снарядами и пулями отвесной церковной стене. Он явно бахвалился своей ловкостью и бесстрашием.

– Что, Гагара, слабо, как я! Или жила не та?

– Да нет, та, только в дурь я не играю.

– Давай в очко сыграем. Деньги есть?

– Откуда?

[14] Описываемый эпизод разворачивался в 2010 г. К сожалению, в 2022 г. Л. Н. Толкалин скончался.