Гагарин: читать начало книги онлайн

“Юра очень любил цветы… поливал цветы и вытирал пыль с горшков. Рассказывал, что у них дома в Гжатске всегда было много цветов”{4}. “Был очень способным парнем. Учился исключительно на пятерки, а на экзаменах всегда помогал более слабым товарищам”{4}, инициировал культпоходы в зоопарк (“На волков и лис обратили особое внимание”{4}), в Горки Ленинские, в парк Сокольники на встречу с турецким поэтом Назымом Хикметом, Пушкинский музей, театры; Тимофей Андреевич неисчерпаемый кладезь сведений.

Были ли у него какие-то способности, о которых никто не знает? Может быть, он показывал фокусы, курил сигары, умел шевелить ушами? Нет, не курил; а что же? Все то же: фотографировал и играл в духовом оркестре. “Другой раз такую шуточку сотворит с этой трубой!” Многообещающая пауза. “Как начнет реветь – все смеются и закрывают уши от его дудения”.

Какое-то юношеское прозвище? (В одном из воспоминаний приведено подозрительное свидетельство о том, что “в шутку прозвали друзья Юрия «Гусь-гагара»” – подозрительное потому, что фамилия мемуариста – тоже Гусев{9}.) “Да нет. Для девочек он был «Юрочка» – настолько он привлекательный был, настолько добрый, никогда никого не обидит; улыбка, сам весь как мяч-попрыгун. У него очень память хорошая была, все схватывал на лету. Знал наизусть много стихотворений. В литейной группе ни одной девочки не было, но в других были – мы вечера проводили, танцы, кружки всякие”{1}.

Гагарин в люберецком лицее – структурирующий пространство элемент внутреннего убранства; цветные панно, бюсты, еще панно – что объяснимо: вам не нужно нанимать дополнительных вербовщиков, когда у вас есть выпускник, по которому ясно, что тому, кто хочет попасть на обложку журнала “Тайм”, вовсе не обязательно проводить юность в местах вроде Итона. Кстати, именно в Люберцах – а вовсе не в Саратове, как считается, – фамилия Гагарина впервые попала в газеты. Гагарину доведется оказываться много на каких обложках, о нем будут писать на первых полосах “Нью-Йорк таймс”, “Дейли телеграф” и “Фигаро” – но первой им заинтересовалась “Заводская правда”, многотиражка завода имени Ухтомского. 6 июня 1951 года здесь опубликована заметка М. Гурьевой “Экзамены в заводской школе рабочей молодежи”. Она выполнена в лаконичной манере. “В 7-м классе сдают экзамены 32 учащихся. Все они хорошо написали изложение и выполнили письменную работу по алгебре. Первыми до установленного времени сдали работы по алгебре Гагарин, Чугунов, Черножуков, Золотов, Напольская и другие. По этим предметам и по геометрии они получили «пятерки»”.

Среди прочих меморабилий в музее демонстрируется подлинная парта, за которой сидел Гагарин. Деревянная конструкция выглядит убедительно; было бы здорово, если бы на ней оказалось еще вырезано что-нибудь, что позволило бы получить ответы на вопросы, которые роятся в голове у любого биографа: секс, конфликты, происхождение капитала – что там происходило в голове пятнадцатилетнего Гагарина, угодившего в чужую, наверняка враждебную, небезопасную среду? Но нет, приходится зачехлить лупу несолоно хлебавши.

Как он вообще смог выжить в этом криминальном аду, на окраине послевоенного мегаполиса? Да нет же; Чугунов, учившийся с Гагариным и в Люберецком ремесленном, и в Саратовском индустриальном, утверждает, что в Люберцах было даже “поспокойнее” – и вообще склонен описывать училище как своего рода тихую гавань. Хорошие преподаватели, забота государства (“Были на полном государственном обеспечении: нас учили бесплатно, одели в красивую форму молодого рабочего, предоставили места в общежитии, в столовой вкусно кормили три раза в день, a нам, литейщикам, дополнительно выдавали ежедневно 15–20 граммов сливочного масла и по стакану молока”{4}). Общежитие было одноэтажным, барачного типа, домом, где квартировали и учащиеся, и преподаватели. В комнатах жили по 15–16 человек; кровати обычные, пружинные, не двухъярусные; матрацы набиты морской травой; стол, табуретки, тумбочки. Это откровенничает Т. А. Чугунов; Л. Обухова, с чьих-то еще слов, сообщает и другие подробности: комната здесь часто шла на комнату, а группы “превращались в ватаги”{2}. “И в первый же год было у них генеральное сражение с парнями по второму году обучения. Второгодники хотели главенствовать и добивались этого методами откровенного насилия: они становились цепью в узком проходе и ловкими движениями срывали пояса у новичков. Пояса были на защелке под крупной металлической бляхой; раздавался быстрый лязгающий звук – и противник оказывался распояской, в виде, абсолютно унизительном для мужского достоинства!”{2}. И вообще, “случалось всякое, особенно в первый год. Даже скоропалительная «забастовка» из-за невыданных спецовок. Заупрямившиеся ребята решили не выходить из спальни и для этого… залезли под кровати”{2}.

“Всем учащимся выдали шинели, девушкам коричневые платья из полушерсти. Обедать ходили группами в столовую соседнего весового завода. После голодных лет войны каша с маслом, мясные щи казались <…> царской едой”{6}. Да, все это несколько напоминает антураж викторианского работного дома из “Джейн Эйр”, но, с другой стороны, то был мир, где дефицит товаров первой необходимости компенсировался государственной поддержкой, а суровость условий и ранний отрыв от родительской заботы – коллективизмом: если ты детдомовский сирота – а таких в их группе было двое – то все демонстрировали тебе сочувствие и старались как-то тебя обогреть; когда кто-то ездил к родственникам и привозил продукты – сирот кормили в первую очередь{1}; если ты заболевал малярией и денег на лекарства не было, то можно было рассчитывать на то, что приятели укроют тебя всеми своими матрацами, а сами пока будут спать на голых досках{7}.

Сам Чугунов, правда, говорит, что, возможно, необъективен: все ведь относительно, смотря с чем сравнивать. Для него – после войны, когда немцы пытались угнать его с матерью в Германию, – да, люберецкое училище казалось очень и очень спокойным местом. Надо полагать, для Гагарина – подростка, все имущество которого было кепка, китель со значком за спортивные отличия, часы-луковица и подержанный фотоаппарат “Любитель”, – тоже.

У Обуховой есть история о том, как однажды, получив на руки заработанные деньги, молодые литейщики отправились на Перовский рынок “покупать чемоданы”. Чемоданы? “Нам ведь выдавали обмундирование, и хотелось держать его в порядке. Рынок был огромный, шумный, мы в нем чуть не потерялись, но чемоданы купили: большие, неуклюжие, фанерные. Изнутри оклеили их картинками – и остались очень довольны”{2}.

Что это за чемоданы с Перовского рынка? Оказывается – Тимофей Андреевич оживляется – у этого случая была предыстория. “Родители нашего одногруппника Миши Седова купили ему там костюм – который им упаковали. Уже в Люберцах, когда развернули, выяснилось, что костюм подменили ворохом тряпок. Юра Гагарин и мы возмутились – и поехали на рынок искать обманщиков. Никого не нашли – но зато сами сделали некоторые приобретения”. Чугунов – военный китель, Гагарин – фанерный чемодан. Какими именно картинками имел обыкновение обклеивать Гагарин свою мебель с внутренней стороны, Чугунов не помнит.

Что касается преступности – опасно ли было перемещаться по улицам с модным чемоданом? – то Чугунову вспоминается, скорее, как они ходили на дежурства вместе с милицией, которая использовала подростков из ремесленного в качестве кого-то вроде юных дружинников; “ходили с удовольствием”.

Анна Тимофеевна, часто навещавшая сына в первые месяцы{14}, понимала ведь, что ремесленное училище при заводе – заведение, где даже при дефиците учебных мест в сентябре оказывается недобор, – не самое благополучное место на свете, – не знала, разумеется, что им еще повезло. В середине нулевых годов среда деградирует даже по сравнению с послевоенными годами: здесь будет убит директор училища.

Повезло и с товарищами, из которых общеизвестны Александр Петушков и Чугунов, но был и еще один важный человек, от которого Гагарин, по словам Чугунова, много взял – “и как спортсмен, и как человек”. Виктор Лыков, тоже учившийся в их группе, был “отличный спортсмен”. “Юра с завистью смотрел на его красивую спортивную фигуру, они подружились и вместе стали заниматься спортом. Между Виктором и Юрой шла «борьба» на спортивных снарядах. К концу 1949 года Гагарин начал крутить солнце на турнике” – и охотно демонстрировал свои впечатляющие навыки как до, так и после полета. Лыков больше занимался спортом, чем учебой; Гагарин – и тем и тем. Вместе с Чугуновым и Петушковым, которые тоже пообещали, что закончат 7-й класс в вечерней школе, они поступили, уже в 1950-м, в школу рабочей молодежи. “Решили, вот получим среднее образование и втроем поступим в институт”{4}.

Любопытное свидетельство, касающееся этого периода, удалось записать корреспондентке газеты “Люберецкая панорама” Т. Савиной, которая обнаружила одноклассницу Гагарина по школе рабочей молодежи Веру Фетисову:

“Школа размещалась в подвале цеха ГЛЗ (как назывался завод в народе), где производились моторы, неподалеку от его 2-й проходной. В этой вечерней школе было несколько классов, где обучались не только молодые заводчане и учащиеся ремесленного училища, но и работники других предприятий города. Юрий Гагарин выделялся среди 20 учеников в классе своим очень серьезным отношением к учебе и самостоятельностью. Особенно любил литературу, физику, математику, был редактором классной стенгазеты. Среднего роста, улыбчивый, всегда подтянутый и аккуратный, он, в пример многим, ходил в тщательно отутюженных брюках, начищенных ботинках. И даже привычная форма учащегося ремесленного училища, где он учился одновременно со школой, выглядела на нем как элегантный костюм. По выходным ходили в заводской клуб на танцы, играли в волейбол, готовились к экзаменам на трибунах стадиона «Торпедо», если там не было соревнований, влюблялись.

Юре Гагарину нравилась одноклассница Лида Тимченко, красивая девушка среднего роста с пышными темными волосами. Он ухаживал за ней, уговаривал продолжать учебу в техникуме. Лида работала в табельной деревоотделочного цеха. Позднее она вышла замуж за пожарного и уехала куда-то к нему на родину…”{6}. (Чугунов тоже припоминает: “В классе – в школе рабочей молодежи – было много девочек. Лида Тимченко – единственная девушка, которая нравилась ему. Она работала на заводе. Симпатия была”{1}.)

Еще в музее есть черная – в пандан к парте – форменная фуражка Гагарина, переданная для экспонирования матерью. Странное обилие черного цвета наводит на мысль о каком-нибудь колледже гробовщиков, однако для дизайнеров 1940-х черный, по-видимому, ассоциировался не столько с трауром, сколько с элегантностью – в той степени, в какой следует быть элегантными квалифицированным советским рабочим.

Училище было, по существу, юношеским колледжем при заводе сельскохозяйственных машин имени Ухтомского. Любопытно, что до революции завод принадлежал американскому гражданину, назывался, соответственно, “Нью-Йорк” – и, если Википедия не врет хотя бы на этот раз, был одним из крупнейших машиностроительных предприятий в Европе.

Что значит литейщик-формовщик, специальность Гагарина?

Принадлежащее самому Гагарину (в “Дороге в космос”) описание того, чем занимаются литейщики, производит впечатление энигматического: “Мы делаем формы, ставим стержни, накрываем верхнюю опоку и ставим на конвейер”. В музее демонстрируется длинная, метра под два, металлическая кочерга, к которой приварено нечто вроде металлического же ковшика, – предмет, который, пожалуй, мог бы послужить иллюстрацией к старой итальянской пословице “Садишься обедать с дьяволом – запасайся ложкой подлиннее”; это инструмент литейщика – по-видимому, чтобы зачерпывать в вагранке расплавленный чугун и переливать его в форму для заливки.

Вообще, когда говорят, что Гагарин был рабочим-литейщиком, услужливое воображение моментально помещает его с этой самой кочергой куда-то вроде гигантского мартеновского цеха, рисует его суетящимся вокруг домны, среди других сталеваров или по крайней мере просто металлургов (в духе любимого гагаринского соцреалистического романа В. Попова “Сталь и шлак”). Судя по всему, Гагарин-литейщик – в Люберцах по крайней мере – специализировался именно по чугуну, то есть он не был сталеваром и к мартеновским печам отношения не имел, а работал с вагранкой, не слишком большой печью с относительно небольшими температурами плавления. Проконсультироваться относительно терминологии и технических деталей процесса проще в Google, чем в люберецком училище – там теперь можно стать квалифицированным поваром или автослесарем, а вот если вы хотите “отлить лучший мир” (именно это пожелали Гагарину в Англии его тамошние коллеги по первой специальности), то ехать придется куда-то подальше: на литейщиков здесь уже давно не учат.

В общем, сколько можно понять, основной практикой начинающих литейщиков был отлив первичных металлических болванок, которые затем другие рабочие – токари, фрезеровщики – обтачивали на станках таким образом, что из них получались детали машин нужной формы. Модели для литья изготавливались вручную, вручную же – при помощи тяжелой трамбовки – уплотнялась формовочная земля; хилым и неуклюжим на такой работе делать нечего; ну и расти есть куда: набравшись опыта, можно было отливать готовые детали – шкивы, сложные шестерни, лопасти для лодок, а затем и… Теоретически, Гагарин смог бы сам отлить памятник первому космонавту, украшающий площадку перед лицеем № 10.

До этого, впрочем, не дошло, однако на втором году обучения группа Гагарина и Чугунова проходила практику на некоем заводе (адрес которого, к сожалению, не удержался в памяти Тимофея Андреевича: где-то в Подмосковье). В маленьком литейном цеху молодые люди должны были произвести в высшей степени ответственное “архитектурное литье для украшения новых зданий Московского государственного университета”: решетки ограды и некие “ажурные колпаки”. “Формовочных машин здесь не было. Все работы выполнялись вручную”. Ездить сюда пришлось несколько недель подряд. В какой-то момент, вспоминает Чугунов, “в цех зашли представители от заказчика литья. <…> Один из представителей университета пригласил нашу группу на экскурсию в их городок. Юра Гагарин сразу засиял своей доброй улыбкой и произнес довольно громко: «На экскурсии я люблю ездить, но лучше бы поучиться в этом университете. Жаль, что только в этом году заканчиваю семилетку, но уже поставил задачу получить среднее образование, а потом и высшее»”{4}. (Очень гагаринская, кстати, отлично сочетающаяся с его доброжелательной улыбкой, развернутая, демонстрирующая расположение к собеседнику, двухчленная речевая конструкция: “Хорошо, что А, но есть еще лучше Б”; в дальнейшем он очень часто будет пользоваться ею на своих пресс-конференциях.)

Не бог весть какая занимательная история про этот заводик; однако в том факте, что Гагарин самолично выплавлял решетку для МГУ, можно при желании услышать символические обертоны: будущий космонавт и популяризатор идеи строительства Берлинской стены уже тогда делает решетки – декоративные, что характерно – для своего государства.

Глава 4

Каретка

МГУ, обнесенный гагаринскими решетками, стал ощутимо величественнее, чем раньше, однако никому так и не пришло в голову отблагодарить семнадцатилетнего литейщика, предоставив ему возможность пройти курс обучения на каком-либо из факультетов. Жаль: стрелки часов неумолимо приближались к двенадцати, а никаких идей о том, как именно должна выглядеть его дальнейшая карьера, у Гагарина не было. Теоретически, можно было сразу включить заднюю передачу и приступить к работе на каком-либо гжатском предприятии, однако насмотревшийся на Москву Гагарин счел такой сценарий малоперспективным.

Физрук, обративший внимание на его акробатические способности, посоветовал ему поступить в институт, где готовят преподавателей физкультуры. Л. Обухова утверждает, что Гагарин хотел попасть в физкультурный вуз города Риги (любопытно, что если бы он зашел в дверь, любезно приоткрытую для него биографом, то учился бы там более-менее одновременно с великим баскетбольным тренером Евгением Гомельским – многообещающее совпадение, учитывая гагаринскую одержимость баскетболом). Мать, Анна Тимофеевна, настаивает: то был Ленинград. Т. Чугунов уверен, что Гагарин поехал поступать в Мытищи, где якобы – смелое предположение – находился филиал Ленинградского техникума физической культуры.

Скорее всего, Гагарин, будучи юношей практичным и сметливым, просто сел в Люберцах на пригородный поезд и проехал несколько станций до Малаховки – где находился Московский областной техникум физической культуры.

Отчаянное сопротивление идее посвятить жизнь фитнесу неожиданно оказал отец – Алексей Иванович. Узнав из письма о намерениях сына, он “помрачнел” и задал довольно резонный вопрос: “Что же это за работа – бегать?” – после чего потребовал от жены: “Ты ему напиши, Нюра, что мужчине такое не к лицу”. Та было заступилась за сына, но “муж уперся: «Напиши, Нюра. Если он в моем совете нуждается, слова моего ждет, так вот оно: я не согласен! Пусть бегает или там во что хочет играет, если останется свободное время от нужных дел»”{26}.

Под “нужными делами” явно подразумевалась высокооплачиваемая должность квалифицированного рабочего – и что тут было возразить?