Гагарин: читать начало книги онлайн

Боев в деревне не было – чего не скажешь о Гжатске: за три дня город превратился в руины.

И все же то был город – а город действовал на эту семью магнетически.

Никто не знает, насколько серьезной психической травмой стала для Гагарина оккупация. В целом Гагарину скорее повезло: его семья, редкий случай, сохранилась после войны в полном составе. Была ли вся дальнейшая деятельность Гагарина попыткой избавиться от связанного с детскими воспоминаниями невроза – или нет? Правда ли, что он решил стать летчиком, чтобы отомстить нацистам, – в тот момент, когда увидел подбитый советский самолет? Да, такую версию событий навязывала советская пропаганда – но не так и много у нас резонов отвергнуть ее с порога. Судите сами: вас вышвыривают из собственного дома на улицу, а в вашем доме поселяются люди, которые стряхивают с воротников вшей прямо на пол и заставляют вас варить себе картошку; затем они угоняют в плен вашу сестру и брата – и на протяжении двух лет вы не знаете о своих ближайших родственниках ровным счетом ничего, хотя догадываетесь, что происходит в концлагерях с пленными.

В любом случае, без особых натяжек можно предположить, что когда в 1963 году подполковник Гагарин вместе с Терешковой приехал в ГДР проверить прочность свежевыстроенной Берлинской стены и научить немцев быть хорошими избирателями – он испытал известное удовлетворение: и тут тоже, как многое в биографии Гагарина, “случилось как в хорошем романе”; разумеется, “немцы” и “нацисты” – это не одно и то же, однако справедливость есть справедливость.

Помимо собственно травмогенного, у войны имелся и другой аспект. Театр жестокости и гигантский натюрморт в поучительном жанре vanitas[13], война стала для Гагарина-подростка еще и ценным опытом. Много чужих людей; много новых моделей поведения; много необычных гаджетов и просто незнакомых предметов, использовавшихся в меновой торговле; много контактов с мертвой материей (убитые люди и животные); много экстремальных, потенциально смертельно опасных ситуаций. Все это Гагарин переживал, впитывал, срисовывал, пропускал через себя; он учился контролировать себя в условиях постоянного стресса, приспосабливаться к тотально враждебной атмосфере, достигать компромисса в заведомо невыгодной для себя ситуации. Все это, позже, пригодится ему – и в космосе, и потом, в шестидесятые.

Что было бы с Гагариным, если бы история развивалась по “филипдиковскому” сценарию и немцы так и остались бы в Клушине окончательно? Скорее всего, вместо Люберец году в 1949-м он был бы отправлен куда-нибудь в Любек, по тому же маршруту, что его старшие брат и сестра, в арбайтслагерь, – где и выяснял бы, производит ли его открытая славянская улыбка магическое действие на хозяев или нет.

На эту тему написан неплохой рассказ{34} в жанре “альтернативная история” – про то, как Гагарин работает на немецком заводе в давно оккупированной России (где, помимо всего прочего, еще и революции не было). Он неформальный лидер бастующего рабочего коллектива; его вызывает к себе мастер и предлагает договориться с ним лично, однако Гагарин отвергает все его посулы. По дороге домой он слышит по радио новость о том, что соперничающие между собой немцы и американцы только что запустили в космос ракеты с рейхсфлигеркосмонавтом и астронавтом соответственно; а ночью ему снится сон: он сам летит в ракете, и на ней выведены непонятные четыре буквы – “СССР”.

Глава 2

Аида

У инженеров, отвечающих за осуществление космической связи, есть выражение “уйти на глухие витки”, означающее, что находящийся в орбитальном полете корабль проводит сколько-то времени вне “радиовидимости”. “Глухие витки” гагаринской биографии – это два года после того момента, как многострадальную деревню Клушино освободили от немцев. Ни сам Гагарин в “Дороге в космос”, ни его мать, Анна Тимофеевна, – а кто еще мог бы рассказать об этом? – никак не акцентируются на том, что происходило в этот период. “В классе у нас висела старенькая карта Европы, и мы после уроков переставляли на ней красные флажки, отмечавшие победоносное шествие наших войск”{1} – вот, в общем-то, и все наше информационное богатство; патентованные биографы, фиксирующие перемещения самого Гагарина, также предпочитают побыстрее воткнуть флажок в Гжатск и сообщить, что осенью 1945 года семья главного героя переехала в райцентр, а он пошел в третий класс базовой школы. Никаких клушинских мемуаристов-добровольцев также не объявилось.

Племянница Юрия Гагарина Тамара Дмитриевна Филатова со слов своей бабушки характеризует{2} эти два послеоккупационных года как крайне депрессивные – семья практически уполовинилась; несмотря на то, что в доме Гагариных больше не было чужаков, настроение было гораздо хуже, чем при немцах. Главным персонажем этой трагедии становится почтальон, который в любой момент может принести похоронку на сына и дочь. Где на самом деле провели Валентин и его сестра Зоя – нет, не погибшие – эти два года? Куда их отвезли немцы? Тамара Дмитриевна явно не расположена обсуждать эту тему, однако сообщает, что ее мать и дядя – вести о которых пришли в Клушино лишь весной 1945-го – провели свои лагерные годы где-то на границе Польши и Германии; Зоя работала в каком-то “имении”; это были не концентрационные, а “рабочие” лагеря. Авторы биографии Starman, заставшие в конце 1990-х в живых саму Зою Алексеевну и успевшие поговорить с ней на эту щекотливую тему, приводят кое-какие подробности{3}. На “детском поезде” немцы привезли их в Гданьск – и уже оттуда отправили в трудовые лагеря. Фраза Зои Алексеевны: “Мне приходилось стирать за сотнями немцев каждую неделю”. “Валентин и Зоя сбежали из лагерей и две недели блуждали по лесам, надеясь на то, что русские войска спасут их”. “Когда они действительно пришли, мы надеялись, что нас отправят домой – но они сказали, что мы должны остаться с Красной Армией в качестве добровольцев”. “Зою поставили присматривать за лошадьми в кавалеристской бригаде, и она все дальше углублялась в Германию”. “Валентин на фронте научился обращаться с противотанковым гранатометом и другим оружием”.

Тамара Дмитриевна упоминает, что Валентин после освобождения успел повоевать полтора месяца – и потом, как раз очень вовремя, пришел призывной возраст, попал в армию и, отслужив положенные три года, вернулся домой в 1948-м. Сам он сообщает в воспоминаниях, что сумел бежать из плена уже через три недели, на границе Смоленской области и Белоруссии. Судя по другим свидетельствам, его пленение продолжалось два года, до весны 1945 года, и к Красной армии он примкнул уже на территории Германии. Дело не в том, что мы пытаемся поймать гагаринского родственника на чем-то неблаговидном (скорее над неувязками в разных версиях его мемуаров можно иронизировать – что и делали саркастически настроенные комментаторы); эти два года брата в плену впоследствии обернутся большой проблемой для Юрия – потому как анкетные данные такого рода были априори подозрительными. Именно поэтому ему придется в автобиографиях либо не упоминать о существовании старшего брата вовсе, либо не фокусироваться на этом этапе его карьеры.

Зоя после освобождения оказалась в Кенигсберге; некоторое время опасалась возвращаться домой после плена – небезосновательно, однако ей все же хотелось увидеть родных, и она рискнула. Косвенным образом все это подтверждается и другими источниками – Валентин Гагарин приводит в воспоминаниях полученное им в конце войны письмо: “«Еще сообщаем тебе, что сестре твоей Зое, как и тебе, выпало счастье убежать от проклятого немца, и сестра тоже пошла в красные бойцы и служит в кавалерийской части по ветеринарному делу». Даже дыхание перехватило от радости. Ух, Зойка, сбежала-таки! Молодчина же ты…”{4}.

Источник, о котором мы подробно расскажем далее, предполагает, что рано проявившиеся лидерские качества Юрия Гагарина, возможно, связаны с тем, что на протяжении двух-трех лет он, по сути, был старшим мужчиной в семье – когда Валентин был в плену, а отец жил скорее в Гжатске, чем в Клушине{5}. Дело в том, что после изгнания оккупантов Алексея Ивановича, хромого и страдающего язвой, все-таки призвали в армию, хотя бы и нестроевым – и он в 1943–1945 годах жил отдельно от семьи.

“…Назначенный военным комендантом Гжатска капитан А. В. Третьяк получил указание всячески содействовать местным органам власти в решении проблем, связанных с восстановлением города и нормальной жизни в нем. Начинали с расчистки руин, а дальнейшая работа продвигалась медленно из-за отсутствия квалифицированных каменщиков, плотников, электриков, слесарей. Необходимо было срочно восстановить здание госпиталя – его гитлеровцы взорвали, не успев даже эвакуировать оттуда своих раненых солдат. После выхода в свет Постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О неотложных мерах по восстановлению хозяйства в районах, освобожденных от немецкой оккупации» дела пошли быстрее. Постановление давало полномочия военной администрации привлекать сельских жителей для работ на ответственных объектах. Мастер на все руки, плотник, каменщик и слесарь Алексей Иванович Гагарин вновь оказался востребован, на сей раз в городе Гжатске. Впервые за много лет он покинул семью и дом родной, чтобы употребить свое умение на решение важной государственной задачи.

В госпитале работ по плотницкой части оказалось выше крыши. Гагарин трудился усердно, чем заслужил к себе уважение со стороны начальства. По завершении работ на объекте бригаду перебросили на другую стройку. Возможно, Алексея Ивановича оставили при госпитале. <…> Он попал в военный госпиталь в Гжатск, да так и остался в нем служить нестроевым. И служил и лечился одновременно”{6}.

Помимо работы в военном госпитале отец – есть и такие версии – “сторожил складские бункера. Они остались после воинских частей в лесу. Юра жил еще в Клушине с матерью, а отцу часто приносил провизию”{7}.

“9 марта, в Юрин день рождения, был ему сделан самый желанный подарок: возобновились занятия в школе”{8}. Понятно, однако, что то были не вполне формализованные занятия – скорее, по-видимому, кружок крестьянских детей, сложившийся вокруг учительницы начальных классов, Ксении Герасимовны Филипповой. Из немногих оставшихся мемуаров складывается картина в духе соцреалистических жанровых сценок – “Дети войны”. Деревня Клушино, одна из двух уцелевших после боев изб. Крохотная, размером с номер в типовой парижской гостинице, комната; нетопленая – нет дров – русская печь; чуть не на головах друг у друга сидят маленькие дети, закутанные во что попало; изо рта учительницы идет пар; вместо тетрадей – обрывки газет, немецких листовок, обоев, бумага для упаковки бандеролей; букварей нет, и гагаринский класс вынужден учиться азам грамоты по оставленному солдатами в сельсовете “Боевому уставу пехоты”; когда учительница объявляет, что урок русского языка закончен и следующим будет арифметика, ученики достают из карманов стреляные автоматные гильзы; это их счетные палочки.

Первый класс занимался одновременно с третьим, второй – с четвертым; вся эта неразбериха и лишения, которые, теоретически, закаляют характеры и сплачивают коллективы, пагубно сказались на жизненном расписании Гагарина, потому что, отходив в эту избу несколько лет, в 1945-м он – одиннадцатилетний! – сможет записаться в Гжатске лишь в третий класс. “После уроков, – докладывает одноклассник Гагарина Е. Дербенков, – приходилось помогать матерям в колхозе. Юра часто пас телят, а я свиней. После немцев повсюду было полно боеприпасов. Ходили мы в Вельковский лес с мальчишками, разряжали потихоньку снаряды. Как? А очень просто: сядем верхом на снаряд, в руках зубило, молоток, бьем, потом отвинтим головку. Как-то на плесе решили взорвать… Насыпали полную фуражку пороха… Удивительно, как уцелели!”

“Жили голодно, трудно, подкармливали нас на солдатской кухне, пока стояли войска”{9}. Завуч клушинской школы утверждает, что Гагарин в те годы “был мальчик из бедной семьи <…> ходил с санитарной зеленой сумкой по пустым полям и собирал прошлогодние картофелины, сгнившее вырезал, а что съедобно, приносил матери”{7}.

“Голод. Крапиву, лебеду, щавель ели, прошлогоднюю картошку гнилую. «Тошнотики»”, – вспоминает одна из клушинских соседок Гагариных.

Анна Тимофеевна вместе с другими женщинами пахала на себе – в упряжке из шестерых; другой тягловой силы не было – а норма была; альтернатива: вскапывать поле лопатой – или на коровах. “Плачем и пашем”{19}.

Даже прошлогодний картофель, однако, в какой-то момент кончается. И вот примерно в это время Гагарины принимают важное решение – спасительное для своих биографов, потому что надо быть извергом, чтобы продержать читателя хотя бы еще одну страницу на диете из куцых цитат. Алексею Ивановичу и Анне Тимофеевне приходит в голову мысль перебраться из малоперспективного Клушина в Гжатск, и трудно задним числом не аплодировать этому решению: ведь в городе по определению шире круг потенциальных свидетелей; так оно и оказалось.

“…Кончилась война, и моего отца оставили в Гжатске – отстраивать разрушенный оккупантами город. Он перевез туда из села наш старенький деревянный домишко и снова его собрал”{1}. “В конце 1945 года Гагарины сменили место жительства. На Ленинградской улице в Гжатске они поставили дом, перевезенный из Клушина. Его построил своими руками глава семьи еще в середине 30-х годов”{17}.

“Решили мы с ним дом в город перевезти… заметила: сам готовился загодя, осмотрительно, непоспешно” – по “округлой”, почти ритмизованной, речи, напоминающей манеру народных сказительниц, внимательный читатель наверняка уже узнает голос Анны Тимофеевны в записи Т. Копыловой. “Видно, крепко спланировал, какую работу за которой выполнять. Юра с Бориской ему помогали по-взрослому. Землю копали, раствор месили, песок таскали, глину мяли, кирпичи подавали. Дом в Гжатске был таким же, как и в Клушине: в три небольшие комнатки, с вместительной кладовкой, с погребом, пристроенным скотным двором”.

Т. Д. Филатова меж тем указывает вот на что. Да, Гагарины переехали в Гжатск в конце 1945-го, но сам дом, по бревнам, они перевезли только в 1947-м, когда у Зои Гагариной появился муж, а до того жили в “мазанке” (которая, разумеется, не сохранилась). Более того, она утверждает, что в гжатскую школу Гагарин поступил вовсе не 1 сентября 1945 года, а лишь с начала 1946 года – что более-менее подтверждается удивительно непрезентабельным документом из гжатского музеехранилища. Это вырванный из школьной тетрадки листок без каких-либо следов работы архивистов; женским почерком на нем начертана фраза, похожая на расписку, подтверждающую погашение долговых обязательств: “Я, Лунова Елена Федоровна, бывшая заведующая начальной базовой школой при Гжатском педагогическом училище, подтверждаю, что Юрий Алексеевич Гагарин поступил в 3-й класс в начале ноября месяца 1945 года в вышеназванную школу”. Дата: 22 ноября 1985 года. Странно, что не 1 сентября; но узнать, с чем связана эта странная дата зачисления, не у кого. Так зачем они все-таки переехали? “Ну, потому что зарабатывать как-то надо было”, – просто отвечает на этот простой вопрос племянница первого космонавта, и на этом путешествие по поросшей колючками каменистой пустыне заканчивается; мы вступаем в утопающий в зелени оазис.

Мемуары Льва Николаевича Толкалина “Наш одноклассник Юрий Гагарин”{10} заслуживают отдельного предисловия. Они практически неизвестны широкой публике; в московских библиотеках книги нет; журнал “Приокские зори”, где напечатаны отрывки, тоже выставлен далеко не в каждой витрине. Вряд ли издательство, взявшееся опубликовать их, озолотится на Толкалине, но было бы полезно дать им ход. На сегодняшний день это самые живые из мемуаров, когда-либо написанных о Гагарине; остается лишь пожалеть, что очень быстро, в 1949 году, пути Гагарина и Толкалина разошлись; таких приметливых мемуаристов рядом с ним больше не окажется.

По сути, это коллекция историй, из которой складывается гагаринский амаркорд: живая, неказенная, сценичная, яркая, пахнущая ароматами эпохи картина юности. Здесь есть история про то, как Гагарин с приятелями обнаруживают на станции “ничью” цистерну со спиртом и, набрав себе кто сколько может, для отцов, успевают при этом напробоваться и затем, “поддатые”, едут в соседнюю деревню за орехами.

Есть история про то, как Гагарин на спор – не шутки ради, а чтобы обеспечить своим друзьям неприкосновенность со стороны другой подростковой банды – прыгает с очень высокого моста. Как Гагарин демонстрирует чудеса акробатики и проходит, балансируя, по высоко расположенной перекладине, сорваться с которой означает верную смерть. История про то, как он докучает своими экзерсисами на трубе жителям Гжатска; как в школьном театре играет Балду в постановке по сказке Пушкина. Про то, как он с друзьями отправляется к бывшим немецким складам боеприпасов за взрывателями – и при взрыве огромной бомбы спасает зазевавшегося рассказчика от верной смерти. Про то, как мальчишки ищут клад – и в ходе раскопок обнаруживают совсем другие сокровища: склад еще дореволюционного водочного магазина – и тащат своим отцам дармовую “Cмирновскую”. История про то, как Гагарин с Толкалиным учатся фотографировать – и подглядывают за загорающей раздетой одноклассницей; как катаются на коньках на тросе, привязанном к грузовику; как экспериментируют с паяльной лампой, надеясь построить реактивный двигатель.

Есть – по сути, это вставная микроповесть, жемчужина толкалинской коллекции – невероятно динамичная история о том, как четырнадцатилетний Гагарин с компанией ровесников, также представителей гжатского подросткового истеблишмента, совершает рейд в Москву на выставку трофейного вооружения. Денег на билеты у юношей нет – и они едут в столицу зайцами, сначала в поездном туалете, затем на крыше вагона, где их пытаются ограбить двое “блатных”; эффектным жестом в самый трудный момент Гагарин достает из-за пазухи припасенный кухонный тесак, и бандиты ретируются несолоно хлебавши. В Москве юные джентльмены попадают в Политехнический музей, потом на выставку трофеев, затем – опять же благодаря ловкости Гагарина – они хватают в троллейбусе вора и сдают его в милицию.

“Юркина реакция была на высоте. Гагарин в один прием выполнил подсечку и свалил карманника. Приемом самбо стал заворачивать руки вора за спину, сидя у него на спине. Видно, старший брат-фронтовик Валентин научил Юрку драться. Стоявшие рядом мужики опомнились и помогли удержать карманника на полу. Вскоре «очухались» и другие пассажиры и стали действовать. Нашлась бельевая веревка, и руки вору завязали на спине. Подоспел водитель троллейбуса, а двое мужчин согласились препроводить вора до милиции.

[13] Жанр живописи эпохи барокко, аллегорический натюрморт, композиционным центром которого традиционно является человеческий череп. Подобные картины, ранняя стадия развития натюрморта, предназначались для напоминания о быстротечности жизни, тщетности удовольствий и неизбежности смерти. – Прим. ред.