Гагарин: читать начало книги онлайн

Первого сентября 1941 года семилетний Гагарин пошел в первый класс клушинской школы – но учеба продлилась недолго.

Немцы появились в октябре – на мотоциклах с колясками и пулеметами, по словам Валентина Гагарина.

Сам факт проведения уроков немцев не беспокоил; более того, в какой-то момент они поняли, что, помимо собственно военной оккупации, им нужно обеспечить еще и культурную гегемонию – и поэтому сами, вместе с коллаборационистами, стали готовиться к 1 Сентября 1942 года. “В июле 1942 года в Смоленске состоялись двухнедельные курсы для педагогов, которых оккупационные власти насчитали около 340. Детей же школьного возраста на всей захваченной территории оставалось более 12 тысяч, а на курсы из Смоленска и близлежащих районов прибыло свыше 200 педагогов. Немецкие власти не скрывали истинной цели мероприятия – сообщить учителям «принципиальные установки, учитывающие те особые условия, в каких придется вести преподавание в новой школе, создаваемой, по существу, сначала». Вести уроки предполагалось по старым советским учебникам, материал которых каждый учитель должен был «критически переработать». Помимо общеобразовательных предметов все школьники должны были проходить такие: «Новая Европа под руководством Германии» и «Новый порядок землепользования в освобожденных областях»”{24}.

Прежние, “советские” школьные занятия прекратились еще осенью 1941-го – с каждым днем все сложнее было найти помещение; немцы занимали здания под свои нужды.

Выгнали из собственного дома и Гагариных. Идти им было некуда, и они стали понемногу переоборудовать под землянку погреб на краю огорода{2}. В этой норе – далеко не хоббитской – размером четыре на четыре метра, прикрытой стожком сена для тепла и водоотвода, им придется провести много месяцев. “Спали на земле, подложив самодельные соломенные матрацы. Отапливали землянку печкой-буржуйкой, свет давала лучина”{25}. “В качестве стен использовались различные предметы: доски, тряпки, глина и т. д.”{42}.

“Вот уж воистину дом так дом! Небом крыто, светом горожено, в печке сосульки висят, – всплеснув руками, воскликнула Анна Тимофеевна”{32}.

Анна Тимофеевна в мемуарах сетует на военную жизнь впроголодь: еда один раз в день – “жиденький суп с горстью проросшего овсяного или ржаного зерна да по маленькому ломтику черного сухого хлеба”. Младшие сыновья – “кожа да кости” – весной “выползали из землянки и часами бродили по южным склонам оврагов, рвали первую траву, а потом несли мне ее в кулачках и просили: – Мама, свари…”{19}.

Валентин Алексеевич, однако ж, в неопубликованных воспоминаниях заявляет, что “особого голода в военные годы в селе не было: сперва были свои продукты; затем собрали урожай; в первую зиму немцы забрали у нас только овес и ячмень для своих лошадей, а рожь и пшеницу раздали населению по количеству едоков. Второй оккупационный год посеяли, посадили и собрали урожай, но во вторую зиму немцы начали уже безобразничать: отбирать и резать коров, свиней… Но нам все-таки не было голодно, так как хватало конины. Ведь снарядами с самолетов убивало много лошадей, и мясом мы были обеспечены”{17}. Кроме того, когда оккупационная администрация выяснила, что отец, Алексей Иванович, – мельник-профессионал, за ним явились двое солдат с автоматами{1} и поставили его работать на мельницу. “Молол я и на своих односельчан, и на неприятелей”{2}. “В помощники ему, мотористом на движок, привели, тоже под конвоем, Виктора Каневского, того красноармейца из нашего села, что выходил из окружения с группой сибиряков. Товарищи его подались-таки из Клушина пробиваться к своим, а Виктору, слышно было, не то внезапная болезнь помешала, не то еще что. Застрял.

За их работой на мельнице немцы следили самым тщательным образом. Отец жаловался:

– Целый день фриц над душой висит. Туда не ходи, этого не делай, чтоб ему огнем сгореть…

Иногда он все же умудрялся принести в карманах горсть-другую муки. Для нас это был праздник – что-нибудь вкусное из этой муки мама наверняка изобретет!”{1}.

“Можно предположить, что семья Гагариных пережила оккупацию чуточку легче, чем остальные их односельчане”{7}. Однако хлебное место не обеспечивало иммунитет от насилия оккупационных войск: как минимум однажды Алексей Иванович был подвергнут экзекуции. В “акте о злодеяниях, совершенных оккупационными властями в колхозе имени Сушкина”, говорится, что “А. И. Гагарин отказался смолоть зерно вне очереди гражданке, направленной немецкой комендатурой, за что получил десять палочных ударов”{3} – с формулировкой “за злоупотребление служебным положением”{29}. Сам мельник намекал на то, что дефицитный бензин, который он лил в мельничный мотор, кончался быстрее для немцев, чем для своих. “Ну, раз взъелся на меня ихний фельдфебель, орет, слюной брызжет: «Ла-ла-ла-ла-ла-ла!» А я ему: «Чего ты лалакаешь? Тебе же русским языком сказано: никст бензин!» Он планшетку схватил, чего-то нацарапал на бумажке и мне сует. И опять: «Ла-ла-ла-ла-ла-ла!» – аж голова пухнет. Но одно слово я все ж таки разобрал: комендатур. Ладно, говорю, понял, ауфидер ку-ку! И пошел, значит, в комендатуру…”{2}. Там Алексей Иванович познакомился с парой иностранцев: немцем Гуго – гарнизонным палачом{2} – и финном Бруно – телохранителем коменданта и тоже палачом{1}.

Экзекуция была не только физической, но и моральной: “– Велели они мне руками за стойку взяться. Схватился я покрепче за эту стойку и думаю: «Экая несамостоятельная нация: и вошь толком не умеет истребить, и человека высечь – на мне же полный ватный костюм». Тут Гуго чего-то сказал толмачу, а тот перевел: задери, мол, ватник. Закинул я ватник на голову, – ничего, меня и брюки защитят! А они обратно посовещались и велят мне ватные брюки спустить. Ладно, на мне кальсоны байковые, авось выдержу. Но и кальсоны тоже велели спустить. Нет, нация не такая уж бестолковая!.. «А совесть у вас есть? – говорю. – Я же вам в отцы гожусь». Куда там! Гуго как завел: «Ла-ла-ла-ла-ла-ла!» – хоть уши затыкай”{2}.

Сыновья встречали отца и, как могли, утешали его{1}. В одной из версий официальных воспоминаний Валентина Алексеевича говорится о том, что его отец “был организатором и исполнителем диверсионной акции по уничтожению мельницы, которую неприятель использовал для переработки зерна”{29}.

Впоследствии говорили, будто сталинская пропаганда преувеличивала ужасы оккупации, однако “немецкий” период был определенно очень, очень тяжелым в жизни Гагариных. Они прожили полтора года бок о бок с чужаками. От этого периода остались три-четыре находящихся в жесткой ротации эпизода; все они подозрительно соответствуют формату серии “Пионеры-герои”. Наверняка за это время происходило и многое другое; как-то ведь немцы взаимодействовали с Гагариными не только на уровне “матка-курки-яйки”. Вряд ли все полтора года они каждый день провоцировали друг друга; менялась обстановка, менялись времена года, менялись слухи, менялся контингент; возможно, в какой-то момент у них сложились симбиотические отношения. Т. Д. Филатова рассказывает, что некоторое время в их доме квартировал немолодой, “сердобольный” фашист, который однажды пригласил в избу всех четверых детей, поставил их перед собой, обнял и сказал, что его отправляют к Москве и наверняка убьют там, а у него дома остались четверо точно таких же – и раздал всем по шоколадке.

Самой яркой – можно сказать “хрестоматийной” – в военной эпопее стала серия конфликтов Юрия с баварцем по имени Альберт и по прозвищу Черт; фамильный кошмар Гагариных. Он был оператор размещенной в доме Гагариных мастерской по ремонту аппаратов связи и зарядке аккумуляторов, а еще – живодер и изверг, аналог фадеевского унтера Фенбонга в “Молодой гвардии”.

Никто не знает, проявлял ли Юрий, которого всегда тянуло к любой технике, интерес к немецким приборам садиста Альберта. А вот неприязнь была, видимо, взаимной: дети платили немцу дистанционными издевательствами и “партизанской войной” (что, однако ж, не уберегало стороны от близкого контакта – в гагаринской землянке-погребе вместе с бывшими хозяевами дома прятались от бомбежек и новые, “в том числе и Черт”{42}).

В мемуарах ЮА охотно дает краткий очерк своей вредительской деятельности как общего характера (“разбрасывали по дороге острые гвозди и битые бутылки, прокалывавшие шины немецких машин”{20}), так и отдельных “спецопераций” – особенно участившихся после экзекуции отца на конюшне. “В подмосковных полях шла большая война, – говорит Анна Тимофеевна, – а у нашего Юры – своя, маленькая, хоть и небезопасная”{2}. Особо отмечается случай, когда ЮА “напхал Альберту тряпок в движок”{2} – или, по версии Алексея Ивановича, в выхлопную трубу мотоцикла. Жертва быстро вычислила своего обидчика – и отказывалась давать ему разрешение ночевать даже и в землянке; тот сначала прятался в огороде, а затем ночевал у старушки-соседки. “Уже когда Юра приезжал взрослый, я его как-то спросила: «Что он тебе сделал, что ты так боялся?» – «А он, – говорит, – поддал мне кованым сапогом, я и летел шагов двадцать, пока об землю не шмякнулся»”{27}. Пришлось отцу и матери просить немца за сына.

Однажды, в момент поспокойнее, Альберт позвал своих малолетних оппонентов и предложил младшему Гагарину кусок сахара, но в тот момент, когда Борис прикоснулся к кубику, немец наступил ему на руку сапогом: больно, до крика. Юрий попытался было увещевать изверга, но затем “отошел назад, разбежался и головой что было мочи ударил немца в живот, ниже блестящей ременной пряжки. Тот ахнул, с маху шлепнулся на ступеньки, сел, оторопело, на крыльце”{1}. В более позднем варианте семейной легенды Юрий “заехал головой Альберту между ног… Солдат взвыл, согнувшись в три погибели. Эта история могла бы закончиться трагически, но Юре повезло. Через пару минут подкатил автомобиль, загруженный аккумуляторами. <…> Альберту пришлось заняться приемкой аппаратов”{25}.

В другой раз Альберт – мы не знаем причины инцидента – сграбастал Бориса и, несмотря на протесты старших братьев, повесил его за шарф на сук не то яблони, не то ракиты, после чего принялся поглядывать “на подвешенного к суку, словно елочная игрушка, мальчонку, который сперва орал, потом хрипел, потом сипел, наливаясь свекольной кровью – захлестка постепенно затягивалась на горле, – и злое сердце Альберта утешалось…

Анна Тимофеевна ведать не ведала, какая стряслась беда, когда в землянку вбежал Юра:

– Мам, Борьку повесили!

Мать опрометью кинулась наружу.

Борька уже и сипеть перестал, снизу казалось, что в нем умерло дыхание. И пунцовое лицо с вытаращенными, немигающими глазами было неживым. Анна Тимофеевна не могла дотянуться до него, и от беспомощности, крупная, широкой кости, хоть и обхудавшая, женщина стала жалко прыгать вокруг ракиты”{2}. Сам Альберт тем временем якобы притащил аппарат и принялся фотографировать “налившегося свекольной кровью – захлестка постепенно затягивалась на горле”{2} Бориса. В какой-то момент Анне Тимофеевне все же удалось оттолкнуть немца и пробиться к сыну. Она “рывком раздернула узел на шарфе, и Бориска упал в снег. В землянку его принесла она почти безжизненного. После этого с месяц, наверно, Борис не мог ходить – отлеживался и ночами страшно кричал во сне”{1}.

История про подвешенного немцем к дереву младшего брата Бориса (который, трагическим образом, 34 года спустя, решив уйти из жизни, тоже повесился) подтверждается всеми Гагариными – письменно и устно.

Дальнейшая судьба Черта неизвестна; без каких-либо усилий можно представить себе, как 12 апреля 1961 года он узнает, что русские запустили в космос человека, который родился в деревне Клушино, – и начинает вспоминать, что во время войны простоял несколько месяцев как раз в этой деревне, где его изводил восьмилетний “никс хороший малшик”{27}; не исключено, Альбертова версия событий чем-то отличалась бы от версии его контрагентов, Гагариных.

О том, насколько невыносимой была жизнь в оккупации, можно судить по эпизоду, рассказанному Валентином своему знакомому: “Валентин присматривал за брошенным домом дяди Павла (тот находился в эвакуации). Но как раз эту избу немцы выбрали для своего генерала. У него был ординарец, который заставлял Валентина работать целый день и запрещал отлучаться со двора. Даже в туалет надо было отпрашиваться. Однажды к генералу приехали гости, выпили, и какой-то эсэсовец стащил Валентина с печи и погнал во двор. Парню велели встать у забора и держать бутылки в разведенных в стороны руках. Немцы принялись упражняться в стрельбе, стараясь попасть в мишени. Парень чудом выжил. Наконец пьяные офицеры пошли пропустить еще по рюмочке. В это время Юра (он ходил возле дядиного дома в надежде повидать брата) помчался к родителям, чтобы рассказать, что во дворе стреляют. Мать и отец поспешили на выручку Валентину, упросили часового, и тот позвал переводчика, сопровождавшего эсэсовцев. Переводчик, видимо, был хорошим человеком – тайком вывел Валю со двора”{25}.

С первых недель оккупации немцы использовали жителей Клушина как бесплатную рабочую силу – чаще зимой, расчищать дороги от снега.

Но в начале 1943 года, перед отступлением, тактика поменялась: нацисты стали вывозить молодых людей – на строительство укреплений и на сельхозработы – на запад, в Германию. К Гагариным пришли 18 февраля и забрали сначала семнадцатилетнего Валентина, а через пять дней – пятнадцатилетнюю Зою. Тамара Дмитриевна Филатова, дочь Зои Алексеевны, рассказывает, со слов матери, как Анна Тимофеевна на коленях стояла перед немцем, чтобы тот отпустил Зою, а та просила ее: “Мама, не унижайся”. “Мать вместе с другими женщинами долго бежала за колонной, заламывая руки, а их отгоняли винтовочными прикладами, натравливали на них псов”{7}. Страница самой Анны Тимофеевны, посвященная эпизоду похищения у нее дочери, – самая душераздирающая в ее воспоминаниях, еще раз подтверждающая, что эта книга – исключение, настоящие мемуары, а не пропаганда; отсылаем читателей к доступному оригиналу.

В марте 1943-го немцы ушли из Клушина – заминировав дорогу; Алексей Иванович, впрочем, – жена квалифицирует его деятельность как “добровольное дежурство” – был начеку. Он приметил места с минами и оборудовал опасные участки специально оформленными женой предупреждающими табличками{8}. Что касается младшего поколения, то Валентин Алексеевич утверждал, что Юрий и Борис в момент отступления немцев “выставили на окно патефон (?!) и крутили пластинку «Красная Армия всех сильней»”{11}.