Нам нужно было начало картины с малым количеством контраста, практически без движения камеры — статика, статичные планы. И только с приездом Штольца взрывается действие, а с ним — и изображение. Штольц распахивает окна и впускает в квартиру Обломова свет; Начинается движение, съемки с рук, «стадикам», возникает совсем другой характер монтажа… И только «врезки» сна и еще, пожалуй, сцена ночного супа по-прежнему отличались по изобразительному характеру от остального действия».
Эдуард Гимпель: «Но на «Мосфильме» существовали (они и сейчас существуют) строгие технические требования к параметрам пленки. И первая серия «Обломова» была полностью забракована ОТК и отправлена в специальный сейф, куда обычно складывался материал, непригодный к дальнейшему употреблению, — с точки зрения ОТК материал категорически не проходил и выдавался в группу для монтажа с большими скандалами. Главный инженер киностудии «Мосфильм» Коноплев Борис Николаевич, человек очень грамотный и хорошо образованный, когда я ему показывал материал для того, чтобы он в очередной раз подписал разрешение на выдачу его для монтажа, говорил: «Эти ваши штучки — это все для Дома кино, поймите! Зритель в обычном кинотеатре не увидит ничего!» В этом была, конечно, доля правды».
Александр Адабашьян: «И здесь опять замечательно проявилось умение Павла Тимофеевича работать на общий результат. У него никогда не было каких-то изобразительных идей, которые потом приспосабливались к сценарию, — наоборот, все идеи возникали из сценария. Конечно, многое он придумывал и обговаривал с осветителями заранее. Но случалось и так, что придуманное при реализации не оправдывало ожиданий».
Эдуард Гимпель: «У Паши все картины разные — как ни у кого. Но если говорить об ошибках, — ошибки у него везде одинаковые и связаны прежде всего с экспозицией. Все, что он делал, это было за определенной гранью и, как правило, не всегда получалось, пока он не вносил туда какие-то поправки — со скрипом, с недоверием, но вносил (в «Механическом пианино» переснимались и разговор героев под лестницей, и сцена ужина). То же самое было и с «Обломовым»…
Александр Адабашьян: «За Пашей было очень интересно наблюдать в такие моменты — когда изображение в голове придумано, потом он начинает снимать и ему не нравится. Тяжело дышит, стоит возле камеры, опустив голову…
Никита спрашивает:
— Ну что, можем снимать?
— Да… вообще-то… можно… конечно… — отворачивается.
— Что такое? — дергается Никита
— Да что — «что»?! Говно снимаем!!! Не нравится мне это! — не выдерживает наконец.
— Ну, ты же сам это предложил! — отвечает Никита.
— Предложил… Вижу, что говно предложил! Снимать нельзя!!! — орет в ужасе.
Проходит какое-то время, Лебешев прищуривается и, вдруг совершенно преображается, в одну секунду превращается в азартного «охотника». Начинает бегать с экспонометром, на своих орать: «Так! Давай — «десятку» туда! Здесь закрой!» Значит — придумал!»
Эдуард Гимпель: «У него была фантастическая защитная реакция, «глаза на затылке», и не было случая, когда бы он не исправился. Вся Пашина жизнь, каждый день, как он только открывал глаза, была — риск. Поэтому когда он снимал, складывалось ощущение, что он в целом понимает, чего хочет, но никогда не знает, что получит в результате. У Паши сначала шли ощущения, а уж потом — знания технических параметров и возможностей пленки… Поэтому никогда не смотрел материал. Смотрел, как выглядит на экране новый павильон или интерьер, и больше в зал не заходил. Слово «брак» он не воспринимал вообще… И звонить Паше из ОТК с сообщением, что материал забракован, означало подписать себе смертный приговор. С ним надо было говорить очень аккуратно и рассудительно, стараться объяснить, что надо срочно сделать…»
Александр Адабашьян: «Допустим, у Гончарова есть фраза, которой он описывает комнату Ильи Ильича: «…она казалась прекрасно прибранною, но опытный взгляд наблюдателя мог заметить, что зеркала скорее служили скрижалями для записи по пыли…» и т. д. Мало того что мы это все сделали (получился довольно смешной эпизод, когда Захар «убирает» в комнате у хозяина, засовывая под шкаф упавшую книжку и прикрывая тарелку с объедками газетой), метафору эту хотелось разукрупнить. Поэтому комната Обломова имела более-менее приличный вид, а вот там, куда уже никто не заходит, где только Захар обитает, в его конуре, — вообще черт знает что, свалка. И нужно было придумать какой-то особенный, мрачный, «потусторонний» свет из комнаты Захара. Осветители под руководством Павла Тимофеевича повесили на окна темно-синие фильтры, окна закрыли. И Лебешев, глядя на результат, произнес удовлетворенно: «Куинджи!»
Эдуард Гимпель: «В «Обломове» есть эпизод, когда Илья Ильич, разговаривая с Алексеевым, берет свечи и подносит их к своему лицу: «Посмотрите, на кого я похож!» Паша снял эту сцену только с одними свечами! Триста метров материала! Я говорю ему: «Это нельзя проявлять, надо хоть что-то придумать!» Паша только махнул рукой: «Все должно получиться!» Но поскольку тогда уже существовала теория дозированной засветки пленки, я приехал в лабораторию и говорю: «Давайте засвечивать после съемки». Ну, и мы рискнули — засветили уже отснятый материал. И только после этого проявили. Таким он и стоит в картине. Но это был единственный случай на «Обломове».
Александр Адабашьян: «Сцена, когда Обломов среди ночи, украдкой от Штольца, садится съесть супу, должна была освещаться одной свечкой. И Лебешев придумал, как это сделать: «бэбик» с тубусом повесил прямо над столом, точно осветив свечку, стоящую на столе. И требуемый эффект был достигнут: тень точно соответствовала источнику света… В общем, вся картина придумана и сделала азартно и с удовольствием. Хотя у Пашки очень часто получалось изображение на грани: и резкость на грани, и свет…»
Эдуард Гимпель: «Потом, уже во время печати картины, я бегал к технологу лаборатории, чтобы она дала команду всыпать еще мешок раствора для того, чтобы «вытянуть» контраст, плотность и все остальное…»
Александр Адабашьян: «Разница между «картинками» и изображением в том, что в каждом нашем фильме, снятом Лебешевым, были не просто прелестные картинки, следующие одна за другой, а изображение именно этой картины, более того, изображение каждой конкретной сцены. Вначале, когда Обломов валяется на диване, оно — одно. Совсем другое, когда приезжает Штольц, распахивает занавески — и у Обломова начинается новая жизнь. Два совершенно разных изображения внутри одной картины…»
Эдуард Гимпель: «Обломова» я вспоминаю часто, очень часто… Там нет ни одного случайного, проходного кадра, ее нельзя подразделять на отдельные сцены, до такой степени там все едино. Кажется, что даже деревья в парке специально выращивались, настолько правильно выбраны и пейзажи, и все-все…»
Александр Адабашьян: «Но, повторяю, натуру Лебешев не любил снимать, считая, что класс оператора определяется умением снимать интерьер и павильон. А натура — если она удачно выбрана, удачно «подловлена» — снимается элементарно, как, например, в «Обломове» раннее летнее утро после ночной грозы, когда Илья Ильич сидит в парковой беседке… Это естественный свет такой был в парке, и мы его случайно подглядели — как утреннее солнце пробивается сквозь деревья. Пущино замечательно тем, что там один берег Оки выше, а на другом — до горизонта лес… И солнцу поутру приходится пробиваться сквозь деревья. Нам оставалось лишь полить траву и деревья парка перед съемкой…»
Эдуард Гимпель: «Изображение «Обломова» было настолько одухотворенным, что стоило всех наших усилий. И хотя некоторые сцены сняты на грани допустимой четкости, такого изображения, как в «Обломове», не сможет дать ни одна сегодняшняя цифровая технология! Эта картина настолько индивидуальна, настолько выделяется именно своим характером изображения, что приблизиться к ней, по моему глубокому убеждению, до сих пор не удалось никому. Везде, там, где день, там, где есть хоть какой-то свет в кадре, — там изображение классическое, и классическое настолько, что я другой такой картины не видел!»
Александр Адабашьян: «Поскольку между съемками летней и зимней серий «Обломова» образовывался промежуток в несколько месяцев, а группу распускать не хотелось, сам собой возник вопрос: что нам делать в это время?
И я помню, что мы сидели, ждали «режима» (уже была выстроена панорама для сцены, когда Обломов в беседке заснул, ожидая Ольгу) и размышляли, что же нам делать дальше, — у всех членов съемочной группы семьи, люди не могут три месяца сидеть без денег. И возникла идея чего-то снять. Пашка сразу загорелся: «Давайте снимем «Дело корнета Елагина» — это Бунин, XIX век, снимем черно-белую картину с теми же актерами!» А Табаков, который в сторонке читал газету, сказал: «Зачем вам сейчас суетиться, писать сценарий… Возьмите пьесу, любую. Там ограниченное количество действующих лиц и мест действия — то, что вам надо. Вот есть чудная пьеса Володина «Пять вечеров». Разговорились, размечтались, как это можно сделать. Время действия «Пяти вечеров» — 50-е годы — близкое ретро, всем все знакомо…
Потом эту идею Никита закинул руководству «Мосфильма». Через какое-то время выяснилось, что Госкино для выполнения плана не хватает одного фильма (кто-то не успевает снять к сроку), и нам сказали, что если мы готовы сделать картину до конца года, то — пожалуйста.
И, еще снимая «сон Обломова», Никита вызвал в Пущино Любшина, Гурченко и Игорька Нефедова с Лариской Кузнецовой и репетировал с ними по вечерам. Для того чтобы их пребывание на съемках «Обломова» было оправданным, Никита снял их всех в одном эпизоде, который потом не вошел в картину, — там осталась только Гурченко, которая изображает одну из крестьянок Обломовки, засыпающую у окна.
Приезжал к нам в Пущино и автор «Пяти вечеров» Александр Володин (когда писали сценарий)… А когда группа вернулась из Пущина, павильон для «Пяти вечеров» уже был готов — мы с Александром Самулекиным строили его еще во время съемок «Обломова». Снимали «Пять вечеров» без передыха 24 смены подряд — в те времена это был рекорд. И репетировать успевали, и тщательно готовить каждую съемку».
Эдуард Гимпель: «Картина «Пять вечеров» придумывалась в буквальном смысле на ходу. То, что она будет черно-белой, было решено главным образом потому, что все нужно было делать бегом — надо было успеть уложиться в 25 дней. И они прошли как один день: снимали по 20 часов в сутки, к концу все были безумно усталые».
Александр Адабашьян: «Картина была снята на цветной пленке с виражем. А то, что она стала черно-белой… Это время (50-е годы) как-то не ассоциировалось у зрителей с цветным кино. И наличие в картине цвета делало бы ее современной историей. А нам хотелось по времени ее отодвинуть. И хотя там все тщательно продумано по части временного соответствия костюмов, причесок, мебели и реквизита, но, тем не менее, цвет не позволил бы зрителю в полной мере ощутить дистанцию прошедшего времени. Характер изображения должен был сразу относить зрителя в прошлые времена — не конкретно в какой-то год, а чтобы ощущалась временная дистанция. Поэтому в начале картины шли куски хроники, потом звучала песня «По бульварам московским зеленым…», которую пели молодые Гурченко и Кобзон».
Эдуард Гимпель: «Пять вечеров» снимались на нашей пленке, а обработка отечественной пленки до сих пор у нас — невероятно сложный и нестабильный процесс.