Элисбар Караваев: «Паша снимает «Запретную зону» с Колей Губенко. Перед дублем заходит разговор о том, как… правильно готовить утку. Паша рассказывает: «Утку надо взять жирную! Яблоки берутся зеленые, самые жесткие… Начиняешь ее яблоками, зашиваешь…» Режиссер вмешивается: «Мы готовы снимать?» — «Да-да, готовы!…И ставишь в духовку». — «Мотор! Камера! Сняли!» — «…достаешь эту утку, поливаешь ее собственным соком и…» — «Паш, мы снимем еще что-нибудь сегодня?» — «Да, я готов!…И снова — в духовку на медленный огонь!»
Андрей Широков: «Сейчас в это верится с трудом, но были времена, когда Лебешев не знал, что такое вырезка. Для фильма «Тигры в жизни второклассника Семенова» мы снимали цирковых тигров в Новокузнецке — там выступало двенадцать гигантских уссурийских тигров. Естественно, камера всегда стояла за решеткой, но скоро Лебешев к ним привык, и когда его пригласили выступить в школе перед детьми, он пошел туда… с маленьким тигренком. И вышел на сцену, как Казимир Алмазов из фильма «Укротительница тигров», гордо ведя тигренка за собой на цепи, как собачку.
Однажды дрессировщик тигров предложил нам взять любое мясо из тигриного рациона. Павел Тимофеевич тупо посмотрел на сложенные в огромном холодильнике туши и сказал мне: «Идем!» Мы схватили такси и поехали в самый крупный новокузнецкий гастроном. Зашли в мясной отдел и кинулись к стенду, на котором была схема разделки туши: «кострец-бедрец» и т. д. Но слова «вырезка» там не было. Тогда спросили у продавца, и он объяснил нам наконец, что такое вырезка и где она находится…»
Роман Балаян: «Паша — гурман и повар. Нахваливал яства и любовался ими так, будто это любимые женщины. Особенно если готовил сам. Он «одушевлял» еду, восторгался ею — ее красотой, ароматом, цветом и вкусом, — предвкушал и вкушал ее с таким удовольствием, словно открывал новый, доселе неведомый ему мир. Приготовление еды для него становилось настоящим священнодействием — она творилась, создавалась им легко, с радостным наслаждением, а дымящиеся на тарелке готовые блюда немедленно преображались в Их Величества Яства!»
Эдуард Гимпель: «…Лебешев очень любил котлеты моего приготовления. Он называл их «еврейские». Я не добавлял в них ни лука, ни чеснока. Они обваливались в сухариках, жарились только на оливковом масле и получались очень нежными и сочными. Паша, когда их ел у меня, был в восторге. И однажды решил приготовить их сам. Но при этом постоянно звонил мне и спрашивал: «А если я в эти котлеты положу немножко кинзы?» Я говорил: «Конечно, положи». Спустя пять минут он звонил снова: «А ты мне можешь объяснить, почему ты не кладешь туда чеснок — ведь котлеты без чеснока невкусные!» Я отвечал: «Положи чеснок, пожалуйста!» Через десять минут он звонил снова и кричал в трубку: «Я не понимаю, как можно готовить котлеты без лука!!!» И я сдавался: «Да клади чего хочешь! Только это будут уже другие, твои котлеты, только и всего». У него на
кухне стоял огромный таз, и туда ручной мясорубкой он крутил фарша столько, будто собирался кормить полк солдат. Он всегда и все готовил в таких количествах!»
Александр Адабашьян: «Поначалу вся Пашина кухонная утварь умещалась в одном деревянном ящике и ездила в экспедиции вместе со съемочной аппаратурой, но с появлением грилей, аэрогрилей, разнообразных микроволновых печей и прочих технических достижений в кулинарии Паша занимал ею уже четыре или пять ящиков (почти столько же, сколько занимала съемочная аппаратура)».
Сергей Соловьев: «Что же касается кулинарных талантов Паши, то готовил он действительно грандиозно. Есть такая специальная операторская машина — камерваген. Когда группа отправляется в экспедицию, туда загружаются камера и все приспособления к ней — оптика, рельсы, тележка, штативы, панорамные головки. Все это Паша тоже, в общем, прихватывал с собой, но этот экспедиционный груз был для него не главный. Главный составляли агрегаты для приготовления пищи: колоссальных размеров гриль (не иначе как его конструировали где-то но специальному Пашиному заказу); все типы кастрюль, какие только есть в природе, причем особо ценились кастрюли скороварные, похожие на некие промышленные турбины; все виды сковородок. В любых катаклизмах и при всех сложностях экспедиционной судьбы эта часть груза береглась и ценилась больше всего на свете!»
Юрий Любшин: «Ассистенты, механики и второй оператор перед отъездом в экспедицию всегда очень внимательно следили за большим черным ящиком (иногда их было два!). Это были таинственные ящики без наклеек. Тяжелые. Люди со стороны или новички в группе, вынужденные тащить их до поезда, а потом до гостиницы, порой раздраженно спрашивали: «Что это такое?» И получали от нас многозначительный и угрожающий ответ: «Это — кухня Павла Тимофеевича!» Вопросы кончались. Дальше ящики несли в тишине. Это было святое!»
Алина Будникова: «…Паша целенаправленно двигался по своей стезе — и в жизни, и в творчестве. Шел напролом — как бульдозер по тайге. И умел по-детски радоваться всему при этом — его так легко было обрадовать!»
Андрей Широков: «Лебешев умел танцевать два танца. Первому — сиртаки — он научился благодаря своему другу, кинорежиссеру и греку по происхождению Маносу Захариасу. Вдруг у Лебешева менялась фигура, появлялась талия, расправлялись плечи… Но обычно его хватало на несколько па. Еще он мог замечательно танцевать «семь сорок» — засовывал пальцы за воображаемые подтяжки и, поражая всех, отплясывал настоящий еврейский танец! Это случалось в самые неожиданные моменты, в основном от радости».
Эдуард Гимпель: «…Андрей Разумовский снимал фильм «Тигры в жизни второклассника Семенова», а мы с Пашей тогда одновременно работали на четырех картинах. Паша улетел в Новокузнецк к Разумовскому, а я остался в Москве, заканчивая предыдущие картины. Я чувствовал себя не очень хорошо, мне делали инъекции, которые плохо рассасывались, — сидеть было практически невозможно. И вдруг рано утром — звонок из группы Разумовского: «Вы завтра вылетаете в Новокузнецк, Лебешев вас вызывает срочно!» Вечером звонит Паша: «Я тебя жду, встречаю днем, обязательно прилетай!» Отвечаю: «Пять часов лета, а я сидеть не могу!» На что Лебешев опять: «Встречаю завтра!» Делать нечего — полетел. Новокузнецкий аэропорт. Паша, радостный, усаживает меня в машину, едем. Приезжаем в местный цирк, и он ведет меня к клеткам с тиграми. Заходим в вольер, где кувыркаются маленькие тигрята. Паша берет одного из них на руки, протягивает мне: «Посмотри, какая красота!
Где ты еще такое увидишь?!» Оказывается, я летел, чтобы увидеть этих тигрят!»
Алина Будникова: «Он очень спонтанный был человек во всем — и в радости, и в негодовании — такой, если угодно, «рыжий клоун». Паша очень любил быть в центре внимания, заниматься разнообразной «общественной деятельностью».
Юрий Любшин: «Суточных в экспедиции хронически не хватало. Чтобы свести концы с концами, мы занимали у него, — и я не помню, чтобы Лебешев когда-нибудь нам отказал. Он, разумеется, помнил, кому одалживал, приходилось считать деньги — у него подрастали два сына, а владеть нефтяной скважиной было в то время еще немодно. Но тем не менее у него занимали еще и еще, часто без отдачи. Исключительное гостеприимство Павла Тимофеевича тоже требовало средств. Поэтому порой денег не хватало и ему. Он брал взаймы и… тут же одалживал их другим людям».
Татьяна Друбич: «У него была потребность пропустить через себя как можно больше денег — чтобы потратить их на других. У него существовал своеобразный «внутренний распределитель»: он мог запросто отобрать у тех, кто, по его мнению, и так не бедствовал, чтобы помочь тому, кто в этом действительно нуждался. Он и здесь следовал инстинктам, что, в общем, наверное, отличало его от человечества в целом».
Сергей Соловьев: «Замечательно искусство Паши брать взаймы! Когда я получил первые свои большие деньги за «Егора Булычева», то на следующее же утро, без десяти восемь, он был у меня. Вообще-то я человек неприхотливый, могу терпеть и холод, и голод, и полное отсутствие бытового комфорта; единственное, чего не переношу, — лишения сна. Если хоть немного недоспал — ничего не соображаю, чувствую себя как после тяжелой болезни…
Паша все это знал наверняка: и то, что я вчера получил деньги, и что, невыспавшийся, теряю дар соображения, и что в восемь открываются сберкассы, в том числе и та, где лежали мои деньги. Когда я спросонья открыл ему дверь, Паша, не дав мне опомниться, сразу перешел к делу:
— Немедленно нужны четыре тысячи шестьсот тридцать два рубля сегодня до двенадцати часов дня…
— У меня нет…
— Как нет? Ты же вчера получил!
— Получил. Но они в сберкассе.
— Пойдем в сберкассу! А в двенадцать, ну может быть, в половине первого — практически через шесть часов с минутами! — я все верну…
Паша привел меня, сонного, в сберкассу, где под изумленными взорами кассиров я снял практически все, что получил за «Булычова», и отдал Паше… Конечно же, ни в какие двенадцать часов ни дня, ни ночи я его уже не увидел. И — в половине первого тоже. Деньги, правда, Паша всегда отдавал. Не сразу. Но отдавал. Эти я получил через… четыре года.
Не менее замечательно разворачивался аналогичный сюжет с Георгием Ивановичем Рербергом, личностью также романной.
Мужчина из себя Георгий Иванович был видный, слегка томный, вальяжный и красивый. Впервые увидев его, я был просто сражен перечисленными качествами, столь полно собранными в одной отдельной личности. Дело было в Ялте, в апреле. Было уже довольно жарко, мы выбирали натуру. Вдруг из кустов вышел человек в белых штанах, белом пиджаке и накинутой на плечи дубленке. Это и был Георгий Иванович, приехавший в Ялту отдохнуть, завершив труды по «Дворянскому гнезду». Гоша был невесел. Оказывается, перед отъездом его где-то на студии случайно обнаружил Паша и тут же ласково объяснил товарищу, что ему, Паше, срочно нужны три тысячи
пятьсот двадцать четыре рубля (что составляло примерно сто процентов Гошиных постановочных), которые он непременно вернет ровно через два дня. Через два дня деньги Рербергу были не нужны, а вот к возвращению из отпуска, сказал он Паше, пусть они непременно будут.
— Какие разговоры?! — воскликнул Паша, ласково укладывая в карман написанную Рербергом доверенность на получение постановочного вознаграждения.
Немаловажный штрих: Гоша и Паша — близкие друзья, причем Гоша исторически выступал в роли старшего друга. Он раньше начал: когда Паша был еще только и. о. гения, Гоша уже ходил в полноправных гениях, что определилось сразу же после выхода в свет «Первого учителя» — его первой с Кончаловским картины, действительно виртуозно снятой.
Спустя месяц Гоша вернулся из отпуска.