Родион Нахапетов: «Он блистательно легко работал! Бывают операторы, которые заливают светом и загромождают приборами все съемочное пространство, чем очень мучают актеров. Он умудрялся добиваться такого же результата, но минимальными средствами. Порой он пользовался одним небольшим прибором, который давал тот же рисунок, то же настроение. И если режиссеру хотелось поменять мизансцену, то перестановка для Павла Тимофеевича занимала буквально несколько секунд: он тут же поправлял прибор — и все, можно было снимать!»
Александр Адабашьян: «Натура для Паши не представляла особой сложности — он считал, что пейзажи снять красиво может кто угодно. Вот павильон грамотно осветить или интерьер — это да! А если еще интерьер с выходом на натуру, как в «Механическом пианино», — это он любил гораздо больше, поскольку это было сложнее, интереснее, там все время надо было что-то выдумывать».
Олег Басилашвили: «…Или вспомните чудо последних кадров «Неоконченной пьесы для механического пианино», когда мальчик спит и у него крестик на спине, он поворачивается — и луч восходящего солнца медленно-медленно сползает ему на глаза. И ты понимаешь, что у этого мальчика, как и у России, впереди сложнейшая, страшнейшая жизнь, что на нем крест, но все-таки солнце его ласкает. Все это выражено так тонко, художественно, без нарочитого указующего перста. Эти нежные, тонкие «прикосновения» были свойственны и характеру Паши».
Никита Михалков: «Он замечательно знал и чувствовал не только русскую живопись, но и русский свет, особый, присущий только полотнам русских живописцев и который, по моему ощущению, мог появиться только в России. Паша чувствовал его замечательно. Поэтому все картины, которые мы делали вместе, так или иначе были сняты им под влиянием русской живописи, русского света».
Михаил Жердин: «Мы тогда могли себе позволить снимать «режимы», — это сейчас «режимные» кадры стали редкостью — дорого, «нерентабельно», сейчас «режимы» рисуют на компьютере. А тогда выезжали затемно, готовились, потом час-полтора снимали рассвет, начало дня… Какие у Тимофеича замечательные «режимы» в «Механическом пианино»! И как он выдерживал их по ритму — удивительно! Ведь единственное, что у Лебешева отсутствовало совершенно, — это слух музыкальный. Все песни, которые, будучи в прекрасном настроении, Тимофеич напевал, напевались им на один мотив. Музыку, ритм музыкальный он не слышал, а чувствовал».
Юрий Любшин: «Выезды на утренние режимы, казалось, его вовсе не тяготили, хотя это тяжеленный труд — подниматься в 3–4 утра и ждать рассвета, покрываясь инеем и слушая клокотание в собственном желудке, снова оставшемся без завтрака. А с его неимоверной скоростью съемки удавалось снять до двадцати кадров в режимы!
Его картины всегда отличались именно той волшебной красотой, которой можно добиться, лишь снимая в режим как можно больше».
Александр Адабашьян: «…Система работы была такая: после съемки оставались на площадке режиссер, оператор, второй режиссер и я. Мы подробно расписывали следующий день: с чего начинаем, чем заканчиваем (и это — при подробном режиссерском сценарии — раскадрованном, разрисованном, придуманном: как каждая сцена снимается, какова пластика этой сцены, движение камеры, крупности, детали и т. д.). Таким образом, составлялся план работы всей группы, в том числе вызова актеров. У Пашки всегда были очень хорошие с актерами отношения. Всегда. Они устанавливались довольно быстро, после первого же просмотра материала — когда актеры (а тем более актрисы) видели, какие Паша делает портреты!»
Елена Соловей: «Его камера никогда не мешала, всегда была чуткой и деликатной. И мне почему-то всегда казалось, что Павел Тимофеевич не просто снимал кино. Он был, ко всему прочему, замечательным зрителем, всегда сопереживал происходящему перед камерой. Когда сцена удавалась, он говорил нам, ее участникам: «Я не мог оторвать глаз! Даже дыхание перехватило… Боялся шевельнуться». Он боялся нам помешать. А когда вдруг что-то не получалось технически, просил, извиняясь, повторить дубль и слышал в ответ: «Для вас, Павел Тимофеевич! Только для вас!»
Александр Адабашьян: «У нас на картинах всегда был культ актеров и никогда — оператора или художника. Никита всегда говорил: «Мы тратим пленку, актеры тратят себя». Поэтому мы все работали на максимальное решение актерских «сверхзадач». И Паша иногда говорил: «Я бы свет поправил, но он лучше уже не сыграет, давай так оставим».
Юрий Любшин: «Артисты обожали Лебешева. И известные, и начинающие, и великие. Порой они соглашались на картину только потому, что там работал Лебешев. Иногда он сам звонил артистам и просил их поработать на проекте. Женщины были уверены, что окажутся исключительно хороши на экране и образ будет точно соответствовать драматургии. Ну, а мужская половина ожидала доброго и внимательнейшего к себе отношения от человека, который на площадке находится к ним ближе всех. Иметь друга, товарища по ту сторону камеры для артиста очень много, если не все. Поскольку раньше не было мониторов, то первым зрителем отснятого дубля оказывался оператор, и артисты ждали реакции в первую очередь от него».
Олег Басилашвили: «Часто бывает, что идет сцена и ты видишь: актер играет на грани гениальности! Я, его партнер, стою рядом и это вижу. Но когда потом, уже на экране, смотришь эту сцену — никакой гениальности актерской там не остается и в помине. Оператор умудрился так снять ее, что видно, как актер просто произносит текст. Умный, добрый, мягкий, никогда не выпячивавший себя на первый план, Паша делал все, чтобы уловить и зафиксировать те тончайшие изменения, которые происходят в кадре с актером».
Никита Михалков: «…Он был «разлит» в группе как ртуть, как масло — он был везде, шумный, обаятельный, веселый. В футбол они (операторская группа) играли против нас, играли хорошо. И Паша бегал по полю вместе со всеми. Вообще он был очень спортивный, крепкий физически. И очень неплохо играл в футбол, грамотно, качественно, с пониманием. Мы играли много, и, как полагается, со спорами, с матюжком…»
Ломер Ахвледиани: «Ив футбол мы вместе играли, и сидели потом до двух-трех ночи. Это было замечательное время, праздник! Тогда Паша подарил мне фотографию, где он снялся вместе с Никитой и Сашей, — все трое молодые, красивые, улыбающиеся».
Эдуард Гимпель: «Лебешев часто отдавал последнее, что у него есть, — мог вынуть из кармана все деньги, отдать малознакомому человеку — и тут же забыть об этом. Также мог занять у друга деньги и не отдать их никогда. Бескорыстный, широкой души, добрый, он и окружающих воспринимал такими же. На съемках вокруг него всегда было много людей: плотники, электрики, рабочие площадки — к нему тянулись все».
Александр Адабашьян: «…Когда приехали в Пущино на съемки «Механического пианино», первое, что сделал Паша, велел в декорации поставить холодильник — «для хранения пленки». На пиротехнической машине мы поехали в пункт проката, где Паша на паспорт своего ассистента Андрея Широкова взял холодильник. Привезли, поставили его в декорации. И Паша потерял покой, буквально прирос к окну и полдня глаз не сводил с дороги. Ближе к вечеру видим — в этом окне появляется грузовичок-«каблучок»: нам везли мясо, для которого, собственно, холодильник и предназначался!»
Андрей Широков: «…У каждого из нас в номере было по плитке. Однажды администрация пущинской гостиницы устроила на них «облаву». А у Лебешева на плитке в кастрюле тушился кролик в сметанном соусе с карри! И когда к нему в номер, привлеченная вкусными ароматами, ввалилась комиссия во главе с директором гостиницы: «Что у вас там?» — Лебешев дико заорал на них: «Идите на… отсюда! У меня язва! Мне нужно питаться по режиму!»
Эдуард Гимпель: «Однажды я приехал в Пущино на съемки, пошел в номер к Паше. Дверь, как всегда, была незапертой, в ванной лилась вода. На плитке в огромном казане варилась баклажанная икра. Все шкварчало, кипело, запах стоял совершенно фантастический. Я, ожидая, когда Паша выйдет из ванны, сел на диван. Наконец Паша, совершенно голый, вышел, посмотрел на меня так, будто я жил на этом диване год, наклонился над казаном и тихо спросил: «Не солил?» Я так же тихо ответил: «Нет, не успел». Он помешал икру, попробовал и снова скрылся в ванной. Спустя десять минут он выскочил оттуда уже одетый и сразу начал требовать, чтобы я рассказал ему о материале, ведь он волнуется, как там все получилось, с утра не ест, не пьет… Откричав, успокоился: «Ладно, поедим давай, а то сейчас набегут, ничего не останется!»
Александр Адабашьян: «А когда, закончив съемки «Механического пианино», мы возвращались из Пущина в Москву, Лебешев ухитрился договориться с местным заведующим продовольственной базой, чтобы тот загрузил багажное отделение нашего автобуса — обычного рейсового «Икаруса» — всевозможными деликатесами: ящиками с чешским пивом, коробками с колбасой (академгородок Пущино был тогда на особом продовольственном «пайке»). На полном ходу автобус свернул с маршрута, подъехал к базе — и началась погрузка, за которой изумленно наблюдали сидящие в «Икарусе» пущинские ученые мужи».
Павел Лебешев: «И вот я закончил «Механическое пианино», и вдруг мне звонят из ВГИКа и говорят, что Анатолий Дмитриевич Головня хочет показать студентам мою картину и приглашает меня приехать. Тогда после просмотра он публично объявил меня гением и с тех пор каждый мой новый фильм показывал своим студентам!»
КЛАССИКА И РЕТРО
Никита Михалков: «Что касается наших следующих совместных картин, снятых по русской классике, то Паша классику читал в основном в сценарном варианте. «Обломова» он так и не прочел всего — это было выше его сил! Но у него было такое чутье невероятное на красоту и на образ, что он совершенно органично вписался и в «Свой среди чужих», и в «Пять вечеров», и в «Обломова».
Александр Адабашьян: «Идея экранизировать роман Гончарова «Обломов» принадлежала Олегу Табакову — он мечтал сыграть Илью Ильича и даже записал на радио «Сон Обломова». Но поскольку мы тогда еще считались молодыми кинематографистами, а экранизация классики в нашем кино была привилегией маститых кинематографистов (считалось, что для этого требуется особое мастерство и чувство ответственности), то разрешение нам снимать «Обломова» было в большой степени заслугой Табакова — ему, как уже признанному мастеру, начальство могло доверить классику.
Кроме него в роли Обломова, с самого начала у нас были Соловей (Ольга) и Богатырев (Штольц) — основные персонажи были нам ясны. Мы с Никитой уехали писать сценарий туда же, где писали «Механическое пианино», — в Пущино (поскольку хотели там снять большую часть картины). Периодически к нам приезжал Пашка.
Дополнительная сложность заключалась в том, что сначала снималась летняя серия (вторая), а потом уже — зимняя (первая). Так производственно получалось. Летняя серия «Обломова» была придумана нами как солнечная, яркая, энергичная, с довольно темпераментным движением камеры или весьма оживленным внутрикадровым движением, яркими костюмами.
Что касается «зимней» части картины, то было решено квартиру Обломова снимать не в павильоне, а в интерьере. Найти в Петербурге старый дом на снос и там построить эту самую «обломовскую квартиру». У нас было придумано много мизансцен с улицы в дом, из дома на улицу — часть действия происходила на улице и сниматься должна была из дома… Кончилось все это бедой: в Ленинграде в тот год случилась бесснежная зима (и притом жутко холодная). Было всего два-три дня солнечных, со снегом, за которые мы успели снять все зимние проезды. Все остальное время из окон нашего «павильона» были видны ржавые питерские крыши и черный асфальт. Однажды утром выпал тоненький слой снега, такая пыль белая, и тут же ее ветром сдуло… Поэтому ни одного задуманного кадра из окна на улицу не было снято (хотя придумано было очень много). Почти все пришлось снимать, не выходя из квартиры, что тоже было довольно сложно — дом (поскольку предназначался на снос) уже не отапливался. И чтобы хоть как-то нагреть декорацию, мы включали все реостаты от ДИГов, которые работали сутками.
В изображении картины мы решили опираться на русскую живопись. Например, сон, который на протяжении всей картины видит Обломов, представляет собой воспоминание Ильи Ильича об одном дне детства, когда его матушка уехала и вот-вот должна вернуться. Маленький Илюша ждет ее возвращения, и оно («маменька приехала!») рифмуется с финалом картины. Хотелось, чтобы по стилистике сон Обломова отличался от всей остальной истории, поскольку это — тот идеальный мир, в который он все время стремится вернуться: Поэтому «сон Обломова» — это Венецианов, Сорока… В то время как все остальное изображение картины — это, если так можно сказать, «жанр», жанровая живопись — передвижники Маковский, Федор Толстой, Зырянов…»
Игорь Класс: «Однажды, на какой-то вечеринке, Пашка увидел, как Гоша Рерберг, сидя в уголочке, рассматривал альбом с репродукциями… Они с Пашкой были разного темперамента: у Гоши — все внутри переваривалось, а у Пашки — сразу на физиономии! Потом он мне рассказывал: «Представляешь, он целый вечер рассматривал одну картинку!!!» И Паша тоже начал альбомы изучать. Помню, сидит, что-то из малых голландцев разглядывает: «Смотри-ка, процентов 45 полной темноты!» Действительно, темнота по всей картине, а в полутьме угадывается жизнь. Представляется что угодно: и спящие дети, и сверчок на печи… Какой-то малоголландский «Пашка» уже тогда эту жизнь мог режиссировать светом».
Эдуард Гимпель: «Колорит, который был выбран для картины «Несколько дней из жизни И.И. Обломова», в то время и с теми техническими и технологическими возможностями воспроизвести на пленке было практически невозможно. Снимали с минимальным количеством света, на открытую диафрагму, и все равно не хватало экспозиционной плотности. Вся «квартира Обломова»: проходы в полумраке комнат, свечи, зашторенные окна — все это на экране было едва видно, но по настроению было просто потрясающе! Творческой группе материал нравился».
Александр Адабашьян: «Те проблемы, которые нам доставил Петербург, — полное отсутствие солнца, короткий световой день — компенсировались тем, что Пашка над окнами прикрепил под определенным углом зеркальную пленку и снизу ДИГами вертикально в них светил, добиваясь таким образом эффекта солнечного света.