Сергей Соловьев: «…Еще до начала съемок я закатил Паше оглушительный скандал. Работая с Леонидом Ивановичем Калашниковым, я подробно обговаривал с ним каждый эпизод, каждый кадр. И теперь никак не мог привыкнуть к тому, что проходит месяц, второй, а Паша едва наведывается в группу. Мы с ним по-прежнему дружим, но на рабочие темы не заговариваем вообще. Мне хочется обсудить с ним изобразительное решение, фоги, фильтры, Пашу же все больше тянет в сторону разговора о филейных частях, о вырезке, когда шпиговать ее чесноком и почему не шпиговать прочее. Однажды это довело меня до не свойственного мне почти истерического припадка я страшно на него заорал (непечатную часть опускаю):
— Ты… паразит на картине! Ты ничего не хочешь делать! Я такое первый раз вижу! Ты все о шашлыках, а мы снимаем о душе! Ты сам уже похож хрен знает на что, на отбивную! Хочешь… чтобы картина тоже была похожа на антрекот?!
Тут же сработала Пашина еврейская половина: он был дико пуглив. Огромный здоровый человек, способный перешибить соплей танк, при малейшей на него атаке тут же (на недолгое время, правда) забивался в угол. Я видел, как от каждого моего вопля Паша скукоживался во все уменьшающийся комочек, пока наконец не подал голос:
— Чего орешь? Ты скажи, чего хочешь? Я сделаю…
— Я хочу… чтобы ты приходил! к десяти часам!., на работу! и приходил не вообще! а с творческими!., предложениями!.. в твою в гробину!..
— Ну, чего ты… Ну, сказал бы раньше… Ну, буду приходить…
Назавтра я уже забыл, по какому поводу горел сыр-бор, — характер у меня крайне отходчивый и на том, про что в раздражении иногда ору, в дальнейшем никогда не настаиваю. Так вот, посвистывая, прихожу я назавтра часов в одиннадцать в группу. Сияет солнце, под окном цветет сирень, настроение дивное, в изумлении вижу — Паша сидит, весь белый, испуганный.
— Ты чего здесь в такую рань?..
Паша вылупил на меня глаза, наклонив голову по-бычьи и глядя поверх очков проникновенным детским взглядом:
— Ты же сам сказал, чтобы я на работу к десяти приходил…
— А… да-да-да…
— Вот слушай! Я вчера весь вечер сидел над сценарием и думаю: начать разговор нам надо с такой сцены.
Помнишь, когда герой остается один на спасательной станции? Вот он там один, тишина, озеро, станция, он разделся до трусов, медленно-медленно-медленно заходит в воду…
— Ну…
— Он заходит по щиколотку и останавливается. Ну, чуть выше щиколотки…
— Ну… Не тяни… — стал почему-то волноваться я.
— Мы берем с тобой кран-стрелку…
То, что Паша предложил ее взять, уже было для меня потрясением: я знаю, что кран-стрелку Паша на дух не выносил, — там все хлипко, ненадежно, камера болтается… Если уж он на нее решился, значит, что-то с ним произошло необыкновенное…
— И вот представь себе кадр. Он зашел в воду по щиколотку мы обходим его краном-стрелкой, сначала видим его лицо, потом глаза, в которых отражается озеро…
— Ну?..
— …Медленнно-медленно опускаемся… Шея… Ключица…
— Дальше… Говори дальше…
— …Грудь… Ниже… Ниже… Бульк! Камера боксированная: мы уходим под воду… Под водой же все увеличивается: и в кадре в-о-от таких размеров его о-о-громные синеватые ноги…
В беседе наступает страшная пауза.
— Паш… а зачем?
— А… хрен его знает! Ты же сказал, чтобы я дома поработал над изображением! Я и поработал…
Паша был абсолютно искренен. Он действительно промаялся весь вечер. У жены Наташи, наверное, сложилось полное ощущение, что у супруга или заворот кишок, или расстройство всего организма: не ел, не пил, придумывая изобразительную идею, которая бы меня поразила. И — придумал!»
Татьяна Друбич: «Поскольку в кино я попала случайно, на съемках «Спасателя», где мы познакомились с Павлом Тимофеевичем, мне было довольно сложно поддерживать тот уровень творческих порывов, который там существовал. А Лебешев как-то сразу стал для меня почти родственником, с первого дня общения мы начали разговаривать о бытовых, абсолютно нормальных вещах, с искусством никак не связанных. Он был естественный, нормальный человек, и я в его присутствии чувствовала себя очень спокойно, комфортно и расслабленно. Он сразу подружился с моей мамой, которая была далека от кино, находилась на госслужбе и напоминала героиню Киры Муратовой из «Коротких встреч». Он нашел к ней подход и потом всегда говорил мне: «У тебя такая мамка чудесная!» И она была совершенно счастлива, вручая мне, уезжавшей на съемки «Спасателя», два блока сигарет «Мальборо»: «Передай Павлу Тимофеевичу!» Конечно, Павел Тимофеевич не мог стать моим товарищем — в силу разности положений, возраста и т. д., но ко мне он всегда относился тепло и очень нежно».
Сергей Соловьев: «На съемках «Спасателя», нашей первой совместной картины, однажды, в порыве каких-то очень сложных душевных переживаний, Паша разнес в щепу весь четвертый этаж ни в чем не повинной вышневолоцкой гостиницы. И холл, и весь Пашин номер были сокрушены, превращены в мелкие осколки. На полу валялось крошево из битого стекла, штукатурки, дерева, разбомбленных цветочных горшков, высыпавшейся земли, разоренной зелени. И только каким-то чудом, неведомым и сверхтайным инстинктом своего изощренного подсознания, разнося в пыль все и вся, Лебешев аккуратнейшим образом обходил тот угол своего номера, где любовным строем стояли его грили, посуда, кастрюльки и сковородочки.
Тогда же от непомерного страдания по одному ему известному поводу он стал задыхаться… Все решили, что у него инфаркт, закричали: «Скорее! Помогите!» Позвали Таню Друбич, уже поступившую в медицинский институт. Таня стала щупать его пульс.