— А ну, братцы! — вдруг взревел Бурилом на весь речной простор, вскидывая над головой топор. — Покажем южной мрази наши зубы!
И ватага ответила. Тридцать глоток разом выдохнули дикий, раскатистый рёв. Этот боевой вой ударил над водой так, что у меня самого мороз пробежал по хребту. Мы летели убивать, и хотели, чтобы они это знали.
Стрелы южан полетели навстречу. Одна бессильно воткнулась в наш щит, вторая ушла рикошетом в воду, третья свистнула за кормой.
Волк стоял у борта, под обстрелом, и не шевелился.
— Держи, — сквозь зубы бросил он стрелкам. — Ещё рано. Держи…
Я довернул потесь, кидая «Навь» впритирку со стругом. Лица перепуганных бусурман были уже как на ладони. Я видел вытаращенные глаза лучника, который лихорадочно пытался наложить новую стрелу на тетиву.
Носы кораблей поравнялись. Мы шли на такой встречной скорости, что времени было — один вздох. Бурилом на носу это понимал лучше всех.
— Жги! — рявкнул он.
Лыко ткнул «Зубом» в фитиль. Шипение, огонёк побежал по оплётке. Атаман подхватил горшок одной рукой, крутнулся всем телом и швырнул его через воду прямо на палубу летящего навстречу струга.
Горшок ещё летел, а наши борта уже встали в идеальную линию.
— БЕЙ!!! — заорал Бурилом, перекрывая ветер.
Двадцать болтов ушли разом. Граненые наконечники прошили десять шагов воздуха быстрее, чем лучник на носу струга успел спустить тетиву.
Палубу смело.
Лучника снесло за борт, и он ушёл в воду вместе с луком. Рядом с ним повалились ещё двое, отброшенные к мачте. Рулевой на корме дёрнулся и осел, болт торчал у него из груди.
И в ту же секунду, когда последние убитые падали на доски, брошенный горшок взорвался.
Грохот. Вспышка, дым, и нос струга разлетелся в щепу. Доски встали торчком, мачта накренилась и с треском повалилась в воду, увлекая за собой парус и такелаж. Струг осел носом и начал черпать воду.
Ватага ответила на взрыв торжествующим рёвом.
— Горииит!!! — заорал Гнус, вскакивая на банку.
— Сядь! — рявкнул Волк. — Заряжай! Второй впереди!
— Заряжаю, заряжаю!
Мужики уже перезаряжали. Упирали самострелы в палубу, тянули тетивы, вкладывали болты. Руки тряслись от возбуждения, но все дело своё знали, потому что Волк гонял их каждый день и движения дошли до того, что пальцы работали сами.
— Быстрее, быстрее!!! — подгонял Волк, проходя вдоль строя. — Второй струг не ждёт! Кто замешкается, тому стрела в зубы прилетит!
«Навь» неслась дальше по стрежню. Струг остался за кормой, и впереди вырастал борт торгового корыта.
Торговец надвинулся справа. Я положил потесь так, чтобы «Навь» прошла вдоль борта в двадцати шагах.
Борт учана оказался невысоким. С палубы «Нави» мы смотрели почти вровень, и то, что открылось, заставило мужиков на мгновение забыть про самострелы.
На палубе шла резня.
Полуголые люди, перемазанные кровью, катались по доскам, сцепившись с наёмниками. Чернобородый здоровяк молотил скобой по лицу надсмотрщика. Трое каторжан загнали наёмника к борту и кромсали его заточками. Кто-то бил цепью по шишаку, и шишак звенел, а наёмник не мог замахнуться саблей в тесноте. Один из каторжан вцепился зубами в горло араба и не отпускал.
Наёмник в кольчуге перелетел через борт и плюхнулся в воду между нами и торговцем. Его просто вышвырнули с перерезанным горлом. В воду падал уже мертвец.
— Наши! — заорал Гнус, перегибаясь через борт. — Бурилом, там наши!!! Русичи!
Он увидел то, что увидели все, — среди голых каторжан, дравшихся на палубе, были русичи. Мы их узнали по лицам, по бородам, по тому, как они остервенело дрались, стиснув зубы.