— Есть, — спокойно кивнул я, не сводя глаз с воды. — Медь, пенька да воск. А теперь раскинь умом, Гнус. Мы эту лохань возьмём, крови нальём, корабль спалим. Дым на десять вёрст потянет. Засаду, которую полдня готовили, засветим ради пары сундуков?
— Дело Кормчий говорит, — вдруг впрягся Волк, даже не повернув головы. — Возьмём этих — река затаится. Слух пойдёт, и большая рыба в нашу заводь уже не сунется.
— Во-во, — я кивнул. — Мы тут за кушем сидим, от которого трюм «Нави» по швам затрещит. А эти пусть плывут. К тому же наши они. Чем больше мелочи тут ходит спокойно, тем вернее крупный купец пойдет. Нас тут пока не ждут и это нам на руку. Понял?
Гнус почесал затылок, прикинул одно к другому и медленно выдохнул, отпуская азарт.
— Понял, Кормчий. Ждём большого.
Бес без лишних слов снял ладонь с рукояти топора и снова привалился к стволу.
Струг прополз мимо мыса в полусотне шагов. Хлопали вёсла, на палубе лениво переругивались охранники, пузатый хозяин давил на руль. Сытая, беспечная дичь. Они прошли вверх по течению и скрылись за изгибом русла.
Я повернул голову. Волк смотрел на меня.
На его лице медленно расползался кривой, жутковатый оскал. Так скалится матёрый хищник, который увидел в молодом своё собственное отражение.
— Волчья хватка, Кормчий, — бросил он едва слышно и отвернулся к реке.
Больше он не добавил ни слова, да и не нужно было.
Мы лежали в кустах и ждали.
Солнце уже катилось к вечеру, когда Волк снова молча поднял руку.
Мы все разом повернули головы туда, куда он смотрел — вниз по течению, за изгиб русла.
Там показались паруса.
Сначала вынырнул узкий струг с низкими бортами и десятком гребцов. На носу замер дозорный, щурясь на закатное солнце.
А вот за ним медленно выползала здоровенная посудина. Я видел такую посудину впервые и сразу понял, почему Бурилом назвал их «жирной дичью». Это был огромный, пузатый корабль с глубокой осадкой и высокими надстройками на носу и корме. Его грязно-жёлтый парус ловил боковой ветер, но тянул скверно, поэтому купец полз против течения на одних вёслах. Два десятка длинных жердей с каждого борта поднимались и опускались разом, словно лапы гигантского водяного жука.
Следом показался третий парус — ещё один дозорный струг — замыкал строй шагах в ста позади.
Гнус лежал рядом со мной. Глаза у него стали круглыми и он аж сипло выдохнул от увиденного. Бес приподнялся на локтях, и не мигая глядел на громадину. Рыжий окаменел. Волк щурился, а его пальцы гладили топорище.
Когда торговец показался целиком, мы смогли разглядеть людей. На носовой и кормовой надстройках в закатном свете тускло блестели кольчуги и шелома воинов. Между надстройками, вдоль бортов, сидели гребцы. Даже отсюда было видно: тянут они не по своей воле. По центру от кормы к носу расхаживал надсмотрщик с длинной плетью.
На торговце гребли прикованные к банкам смертники, толкающие эту махину вперёд.
— Мать честная, — выдохнул Гнус одними губами. — Какая туша.
— Тихо, — осадил Волк.
— Сколько сабель? — едва слышно спросил Бес.
Я быстро прикинул. На надстройках десятка два воинов. На стругах ещё по пятнадцать. Итого под полсотни вооружённых гридней против наших тридцати.
Торговец неумолимо полз к «змейке», до неё оставалось с полверсты. Скоро они сбросят парус и пойдут нащупывать стрежень вслепую. Их ход упадёт настолько, что мы влетим в них раньше, чем дозорный успеет раскрыть рот.
Волк тронул меня за плечо. Я кивнул.
Мы поползли назад, вглубь зарослей. Двигались на локтях и коленях, не поднимая голов, пока кусты надёжно не скрыли реку. Волк поднялся первым, и мы рванули к лагерю, продираясь сквозь ивняк и перемахивая через корни.
Гнус бежал впереди всех, пятки так и мелькали. Страх и азарт — по сути одно и то же чувство, просто зовут его по-разному. Сейчас эта дикая смесь гнала нас к старице быстрее любых приказов.
Вскоре показалась старая ива и заводь. Наша замаскированная «Навь» сливалась с зеленью так идеально, что я на миг её потерял, пока Бес не ткнул пальцем.