Речной Князь. Книга 3: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лыко крякнул и отвёл глаза, а Рубец хмыкнул, пряча усмешку в ладонь.

— Ладно, хватит зубы скалить, — Микула обернулся ко мне, и его красные от бессонницы глаза враз стали серьёзными. — Мы с Дубиной и Пахомом так и смекали, Кормчий, что ты кольчугу не возьмёшь — не тот ты человек, чтобы на себя чужую долю вешать. Поэтому вот тебе настоящая броня, та, что мы для тебя готовили.

Он махнул рукой, и из-за толпы вынырнул Пахом. Гончар нёс в руках что-то объёмистое, завёрнутое в холстину. Он расстелил свёрток прямо на песке, и я увидел доспех. Кажется, в это время его называли Куяк. Забавное название.

Плотная воловья кожа, проваренная в воске до тёмно-бурого цвета. Снаружи она была обшита стальными пластинами, чуть заходящими одна на другую, как рыбья чешуя. Разумеется бронь была обшита не полностью, а только в самых важных местах. На груди и животе. Пластины были сделаны одна к одной, и по тому, как они были подогнаны, видно было, что кузнец потратил на эту работу не один вечер, хоть и делал вид, что ему всё нипочём.

Я поднял куяк и примерил. Лёгкий — втрое легче кольчуги, которую я только что отодвинул. Плечи не давит, руки ходят свободно, корпус двигается, как без брони, и потесь в таком доспехе ворочать будет не сильно труднее, чем в обычной рубахе.

— Стрелу удержит, — сказал Микула, наблюдая, как я кручусь, проверяя посадку. — Нож тоже, если не в упор ткнут. Топором, конечно, разрубят, но от топора и кольчуга не спасёт. Зато лёгкий и на потеси мешать не будет, за это я ручаюсь.

Куяк сидел так, будто его шили прямо на мне. Как Микула умудрился с мерками угадать, ума не приложу. Хитрый прокопчённый пройдоха — он с самого начала знал, что я кольчугу не надену, и готовил настоящий подарок втихую.

Я провёл ладонью по груди, чувствуя под пальцами тепло стали, нагретой утренним солнцем. Но взгляд зацепился не только за металл. Я присмотрелся к ровным рядам туго затянутых стежков нити, которыми пластины крепились к толстой коже. Такую мелкую, нудную работу кузнец своими огромными ручищами делать не станет.

Я поднял глаза. Рядом с Микулой, переминаясь с ноги на ногу, стояли двое пацанов — чумазый подмастерье самого кузнеца и вихрастый малец, что бегал в учениках у плотника Дубины. У обоих пальцы были стёрты, а на фалангах виднелись свежие порезы от суровой нити.

— Добрая работа, Микула, — сказал я громко, чтобы слышали все, а потом посмотрел прямо на пацанов. — И ваша работа добрая, парни. Сталь выковать — это полдела, а вот каждую пластину так к коже пришить, чтоб ни один удар не вырвал, да дыры ровно пробить — тут жилы вытянуть надо. Благодарю за труд. Вашими руками Кормчий цел будет.

Пацаны заалели от гордости, разом выпятили груди, а малец Дубины шмыгнул носом и солидно, по-взрослому кивнул, пряча изодранные руки за спину.

Микула спрятал довольную усмешку в прокопчённой бороде и хмыкнул:

— Ты главное, Кормчий, за борт в нём не сигай, а то мы кожу-то выбирали полегче, чтоб тебе по палубе скакать сподручнее было, но железо есть железо.

— Так для того и старались! — пробасил из-за спины Бурилом, подходя ближе. — Чтоб если наш Кормчий тонуть удумает, мы его за эти самые пластины багром со дна подцепить смогли! Не за порты же его тянуть!

Над берегом прокатился дружный хохот мужиков, и на душе стало легко и правильно. Как бывает, когда железо нашло своего хозяина, каждый на своём месте, и впереди — большая дорога.

Грузили «Навь» до полудня. Бочки с водой вкатывали по сходням и увязывали верёвками к распоркам вдоль бортов, чтобы не гуляли на волне. Мешки с сухарями и солониной укладывали отдельно, в узкое пространство между досками и днищем, переклядывая рогожей, чтобы не подмокли. Отдельно, бережно, как новорождённых, несли горшки с порохом. Каждый обёрнули в тряпицу, переложили соломой и уложили в ящик, сколоченный Дубиной из толстых досок. Ящик поставили на корме, подальше от всего остального, и Бурилом лично проверил, чтобы запалы лежали отдельно, в промасленном кожаном мешке на другом конце лодки, потому что одна шальная искра — и от «Нави» останется облако щепок.

Самострелы уложили вдоль борта в длинный ларь, болты рядом, связками по двадцать штук. Их тоже обмотали холстиной. Топоры, ножи, копья, запасные вёсла, бухты канатов, кожаные вёдра, котёл для каши, мешочки с солью и сушёными травами — всё это текло по сходням непрерывным потоком и находило своё место на палубе, а «Навь» оседала в воду всё глубже с каждым новым грузом, но держала ровно, не кренясь. Щукарь стоял на берегу, придирчиво следил за осадкой и хмурился, но молчал. Значит, всё шло как надо.

К тому времени, как солнце перевалило через макушку, «Навь» была загружена под завязку. Три мачты поднимались в вечернее небо, канаты расходились от них шатром к широким русленям на бортах, и закатное солнце золотило свежее дерево палубы.

Тридцать мужиков стояли на берегу с оружием и многие в броне. Шутка ли, лишняя дюжина кольчуг и шлемов — серьёзная сила. Волк уже расставил своих — дружинники знали, кому куда, самострелы были распределены, каждый пристрелялся к своему, запасные тетивы лежали в сухих чехлах, а болты были пересчитаны трижды.

Я стоял чуть в стороне, у старой перевёрнутой лодки, и смотрел на «Навь», когда ко мне подошли Дарья и Зоя.

Дарья шла первой, с тем выражением лица, с каким она делала всё в жизни, будь то замес теста или проводы мужиков на верную гибель. Зоя шла следом, тихая, в чистом платье, пряча руки в складках ткани.

Дарья остановилась передо мной, посмотрела снизу вверх, и глаза у неё были сухими, но подбородок мелко дрожал, как ни старалась она это скрыть.

— Вот что я тебе скажу, Кормчий, — произнесла она голосом, каким обычно раздавала указания на поварне, и от этого привычного тона у меня отчего-то защемило в груди. — Вы там на своей Прорве делайте что знаете, я в мужицкие дела лезть не стану, но если ты мне этих оглоедов обратно не приведёшь — я тебя на том свете найду и половником так огрею, что Чернобог заплачет. Усёк?

— Усёк, Дарья.

Она кивнула, шагнула ко мне и осенила обережным знаком, прошептав что-то себе под нос — заговор, из тех, что бабки передают от матери к дочери и в которые верят крепче, чем в любого бога. Потом отступила, уступая место Зое, отвернулась к воде и украдкой провела рукавом по глазам, думая, что никто не видит.

Зоя стояла передо мной и молчала. Слова были не нужны, потому что всё было в её глазах — и страх, и гордость, и та упрямая вера, которая держит женщин на ногах, пока их мужики уходят туда, откуда могут не вернуться.

Я взял её за руки. Пальцы у неё были ледяные, несмотря на тёплый вечер, и дрожали так, что пришлось сжать их крепче.

— Не плачь, — сказал я, и сам удивился тому, как спокойно звучит голос. — Мы не просто пограбить идём. Я иду искать место для нового дома. Такое городище поставим, так укрепим — ни один князь со своим уставом к нам больше не сунется. Ждите. Вернусь с победой и новым Гнездом.

Зоя кивнула, высвободила руку, быстро коснулась моей щеки — и отступила.

— Иди, Кормчий, — сказала она тихо. — Река ждать не будет.