Голос Дарьи я услышал раньше, чем увидел её. Она стояла на краю косы, широкая, крепкая, с охапкой выбеленных рушников в руках. Вынесла встречать, как положено. Так встречают мужиков с большого дела. Умыть лицо, утереть пот. Знак того, что ты дома и тебя ждали.
Потом она увидела нас.
Четверо мужиков, вымазанных с головы до пят угольной сажей и рыбьим жиром. Рожи чёрные, как у печных бесов, тела лоснятся маслянистой плёнкой, а поверх всего этого добра одежда и пороховая гарь. Дух от нас стоял такой, что мухи бы свернули на полпути.
Дарья посмотрела на рушники. Потом на нас. Потом снова на рушники. И медленно прижала их к груди, загораживая собственным телом.
— Нет, — сказала она. — Вот это вот — нет.
Гнус расплылся в ухмылке, от которой угольная корка на его физиономии пошла трещинами, и шагнул к ней, раскинув чёрные руки для объятий.
— Дарья-матушка! Мы княжий флот сожгли! Весь, до последней щепки! Обними героя!
— Стой, где стоишь! — Дарья выставила вперёд ладонь, но губы у неё уже подрагивали от смеха, который она давила изо всех сил. — Не подходи, ирод! Ты мне своими грабками всю стирку в тряпку обратишь!
— Дарья, я ж подвиг совершил! Мне рушничок полагается! По обычаю!
— По обычаю полагается тем, кто с реки пришёл, а не тем, кто из преисподней вылез! — она отступила на шаг, но Гнус наступал, ухмыляясь и шевеля чёрными пальцами. — Гнус, я тебя половником огрею! Не тронь лён!
— Один рушничок! Один! Уголок! Краешком утрусь и отдам!
— Краешком он утрётся! Да ты краешком весь рушник в половую тряпку превратишь! Я их выбеливала, выкатывала, три дня сушила — а ты лапой⁈ Знаешь, сколько этот лён стоит, чучело ты закопчённое⁈
Гнус остановился, картинно вздохнул и повернулся к толпе, разведя руками.
— Видали? Мужик с войны пришёл, флот сжёг, чуть не помер — а ему рушника жалко! Вот она, бабья благодарность!
Толпа захохотала. Дарья тоже не выдержала — фыркнула, тряхнула головой и махнула рукой в сторону бани.
— Марш мыться, бесы полосатые. Все шестеро. Пока не отскребётесь — даже мимо поварни не ходите, а рушники чистые в мыльне на лавке лежат, я с утра положила. Знала ведь, что явитесь грязнее некуда.
Она повернулась и пошла к поварне, прижимая спасённый лён к груди, но уже через пять шагов обернулась и добавила, тише, теплее:
— С возвращением, оглоеды. Уха на пиру будет такая, что закачаетесь. Заслужили.
Гнус победно задрал подбородок.
— Слыхали? Это потому что я герой!
— Это потому что ты бестолочь и тебя жалко, — бросила Дарья через плечо, не оборачиваясь.
Зоя стояла чуть поодаль. Тихая, в простом льняном платье, и руки прятала в складках ткани, чтобы не видно было, как дрожат пальцы. Глаза на мокром месте, но она не плакала — держалась, закусив губу, и смотрела на меня так, будто боялась моргнуть и обнаружить, что я привиделся.
Я остановился перед ней. Чёрный, вонючий, ободранный.
— Обещал — вернулся, — сказал я, улыбаясь.
Она кивнула и отвернулась, потому что губа задрожала, но я успел увидеть, как уголки рта дрогнули вверх превращаясь в улыбку, которую она прятала от всего Гнезда, но не сумела спрятать от меня.
— Иди мойся, Кормчий, — сказала она, не оборачиваясь. — Я на пиру место оставлю.
Я пошёл к мыльне, и на лице у меня была такая дурацкая улыбка, что даже Волк, шагавший рядом, покосился и хмыкнул, но ничего не сказал.
Гнездо гуляло.
Длинные столы стояли прямо на берегу, сколоченные из досок, уложенных на козлы. Дарья расстаралась — горшки с кашей, жареная рыба, караваи хлеба, мочёная брусника в мисках, жбаны с брагой и горячий сбитень в глиняных кувшинах. Всё Гнездо набилось за столы, и даже дозорные сменились, чтобы не пропустить праздник.
Гнус сидел во главе стола, отмытый до розовой кожи, в чистой рубахе, и травил байки, от которых мужики падали со скамей. С каждой кружкой браги его подвиги росли, как тесто на дрожжах. Сначала он «лично поджёг ушкуй под градом стрел», потом «голыми руками утопил троих гридней», а к третьей кружке уже «нырнул под водой от Городца до самого Гнезда, толкая перед собой горящий бочонок».