Опять.
Невеста без рода. Невеста без вещей. Невеста без прошлого, которое можно предъявить.
— Зачем разбирать?
— Среди вещей могли оставить то, что объяснит подмену.
— Или то, что сделает меня виноватой.
— Именно.
— Я буду присутствовать.
— Я так и предполагал.
— Прогресс.
— Не радуйтесь слишком рано. Я всё ещё могу запретить вам открывать сундуки без Сельмы.
— А я всё ещё могу обидеться.
— Вы часто это делаете?
— Обиду? Нет. Обычно я сразу перехожу к сарказму.
Дарен почти улыбнулся.
Почти.
И у меня внутри снова стало подозрительно тепло.
Очень некстати.
До вечера я успела узнать о Вейрхольме больше, чем хотела.
Во-первых, здесь всё делилось на уровни. Верхние крылья — княжеские, восточные покои, залы для приёмов, комнаты знатных гостей. Средние — служебные, галереи, архивные переходы, комнаты управляющих. Нижний двор — оружейные, склады, помещения для чужих сопровождающих, конюшни. Чем ниже, тем меньше света и больше правды.
Во-вторых, Сельма знала всё. Не «почти всё». Всё. Кто сколько взял ткани, какой повар поссорился с конюхом, какой стражник заснул у северной лестницы три месяца назад, какая дама попросила больше угля, чем полагалось. Если Вейрхольм был живым домом, Сельма была его памятью.
В-третьих, люди боялись Дарена не одинаково.
Воины боялись его власти, но смотрели прямо.
Слуги боялись печати, но многие — с жалостью, которую тут же прятали.
Знатные гости боялись скандала, который он мог вызвать одним решением.
Советники боялись его ошибок.
А некоторые, как Мерден, кажется, боялись вовсе не того, что Дарен опасен.
Они боялись, что он однажды перестанет быть удобным чудовищем.
К вечеру я сидела в небольшой комнате рядом с восточными покоями, где на столах разложили вещи из кареты. Сундуки Виолы. Платья, ленты, перчатки, шкатулки, письма, вышитые платки. Почти ничего Лианиного. Сельма нашла лишь маленький свёрток в углу одного сундука: простая гребёнка, нитки, старая записная книжка без обложки и кусочек ткани с вышитой буквой «М». Наверное, Морр.
Я взяла гребёнку в руки и почувствовала такую неожиданную грусть, что пришлось отвернуться.
У Виолы было шесть платьев на одну дорогу.