Потом на него.
— Я уже выбирала сегодня, какие советы портят мне жизнь меньше.
В его глазах мелькнуло что-то непонятное.
— Осторожнее, Лиана Морр, — произнёс он. — Иногда печать отвечает тем, кто смотрит слишком долго.
— А иногда, — сказала я, прежде чем успела испугаться собственных слов, — люди отворачиваются слишком быстро.
Сельма замерла рядом.
Стражник у стены перестал дышать.
Дарен смотрел на меня так, будто я только что открыла дверь, о существовании которой никто не должен был знать.
— Доброй ночи, моя временная невеста, — сказал он наконец.
— Доброй ночи, князь, которому нельзя лгать.
Он ушёл.
А я осталась в коридоре с ощущением, что сделка, которую мы заключили до Совета, уже начала превращаться во что-то куда опаснее временной защиты.
Потому что печать на руке Дарена Вейра больше не просто пугала меня.
Она звала.
И, что было хуже всего, какая-то часть меня хотела понять — куда.
Невеста без рода
Утро началось с того, что за моей дверью кто-то шепнул:
— Самозванка проснулась?
Я не проснулась.
Я уже полчаса лежала с открытыми глазами, смотрела на тяжёлый балдахин над кроватью и пыталась убедить себя, что если не двигаться, день, возможно, передумает начинаться.
День не передумал.
За дверью тихо ответил второй голос:
— Тише. Сельма услышит.
— Сельма не запрещала говорить правду.
— Зато князь запретил приближаться к восточным покоям без приказа.
— Князь вчера назвал её невестой. Это ещё не значит, что она ею стала.
— Дорога приняла.
— Дорога не выбирает жён.
Прекрасно.
Вейрхольм, как выяснилось, умел не только гудеть под ногами, отвечать печатям и смотреть на людей каменными стенами. Он ещё умел сплетничать на рассвете с таким усердием, будто от этого зависела оборона северных границ.