— У князя дела.
Я невольно оглянулась.
Дарен стоял у стола, разговаривая с Торном. Рукава его рубашки снова были опущены, перчаток не было, но правую руку он держал так, что печать почти скрывалась от чужих глаз. И всё равно люди обходили его с той осторожностью, которую нельзя объяснить только уважением к власти.
Они боялись не Дарена.
Точнее, не только Дарена.
Они боялись того, что жило на его коже.
Когда мы шли обратно по коридору, навстречу попались две служанки. Увидев нас, они поклонились. Потом одна заметила движение у дальней двери — Дарен вышел из зала за нами, видимо, направляясь в другой проход. Его рукав чуть приподнялся, тёмные линии на запястье вспыхнули в свете факела.
Обе девушки одновременно опустили головы ниже.
Не как перед князем.
Как перед бедой, которую нельзя встречать взглядом.
Один из стражников у стены тоже отвёл глаза.
Сельма сделала вид, что ничего не заметила.
Дарен заметил.
Я — тоже.
Он остановился в конце коридора.
На мгновение наши взгляды встретились.
Теперь я увидела то, что ускользало за его холодом весь вечер: не обиду. Нет. Дарен Вейр не позволял себе такой простой роскоши. Скорее привычку к тому, что люди отворачиваются раньше, чем успевают увидеть его самого.
Я вдруг вспомнила, как Виола в чужой памяти смеялась: «Скажут выйти за чудовище — поклонишься и спросишь, какой фатой прикрыть шею».
Чудовище.
Слово, удобное для тех, кто не хочет разбираться.
Дарен прошёл мимо.
Не остановился.
Не сказал ни слова.
Но когда он поравнялся со мной, печать на его руке вспыхнула снова — слабым, глубоким светом. Не угрожающим. Скорее ответным. Будто камни Вейрхольма и эта тёмная метка всё ещё слушали то, что я не произнесла вслух.
Я невольно задержала дыхание.
Дарен чуть повернул голову.
— Вам говорили не смотреть на неё, — сказал он тихо.
— Говорили.
— И?
Я посмотрела прямо на тёмные линии.