Маленькие рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Очень прошу извинить. Прямо некогда. Вот теперь слушаю.

— Мне бы что-нибудь интересное, — сказал тот. — Ну, какой-либо факт, что ли… Героика нам нужна.

Звеньевой задумался, вытирал черные, помороженные и потрескавшиеся пальцы, сказал извиняющимся тоном:

— Да честное слово, не знаю уж что… У нас обыкновенно все. Может, в соседней бригаде посмотреть?

Газетчик засунул блокноты в карман, стал собираться.

— Что в соседней… В соседней как и у вас! Вот так всегда. Ну, я пошел.

Оттаянная земля

Весенняя земля здесь такая же отчужденная и холодная, как наш сосед-шофер, проживший в спокойном одиночестве целую зиму. Семья его где-то далеко на западе.

В конце марта над Братском наконец-то раздвинулось небо и пришло солнце, без конца веселое, светлое в своей радости. А земля-то наша еще твердый неоттаянный комочек. Она только чуть, самую малость может, помягчает. И все. Но она так же будет хранить ледяное молчание, вся в седых пятнах снега, еще в недавних переживаниях о безжалостной трудной зиме.

Первые ласковые ручейки словно пальцы заскользят по черной коже земли, и будут гладить, и тревожить, и будить ее. Они тихо уберут седину, словно ее и не бывало. Но слишком долго холодала земля, чтобы до нутра проникли легкие нежные воды.

И тогда солнце вдруг поймет все и просто, по-родному прижмется теплой щекой к щеке. И тихо-тихо в глубине, внутри задрожит земля, словно бы вздохнет облегченно, и на ее поверхности будет тоненько качаться и вздрагивать первый цветок.

Сегодня к нашему соседу навсегда приехала семья, и я увидел, как, проходя за кипятком к кухонному титану, он впервые коротко улыбнулся.

Братская грамматика

Жили они вместе в крошечной угловой комнатке общежития. Оба были Николаями. Инициалы их писались Н. В. и Н. М. Друзья называли их ласково: Энвеша и Энмеша. Бюджет тоже был общий. Деньги на питание откладывали сразу с получки под матрац — по всей длине постели. Потом, начиная с головы, вынимали. Обычно до ног доходили раньше, чем до новой получки. Если Энвеша покупал себе тенниску, то Энмеша обязательно галстук. Первый, придя домой, примеривал к тенниске чужой галстук, другой — к своему галстуку — тенниску, оба оставались довольны.

А еще Энмеша любил писать письма. Начинал он так: «Привет с Ангары. Здравствуй, мама, с приветом к тебе и наилучшими пожеланиями Николай». Грамотность у него была не велика, и он обычно спрашивал:

— Энвеш, а как пишется слово «у меня по-старому»? По-старому — через тире или отдельно?

Пришел в Братск август. Эвмеша стал жаловаться, что видит по ночам дом. Он осунулся, словно высох, и ходил молчалив. Только писал письма по вечерам. И говорил:

— Как засну, вижу сад наш, и редиска растет. Красная-красная редиска. А ведь мы ее здесь и не пробовали… Слышь, как пишется слово: «Не все ли равно»? Все слова отдельно?

— Да брось ты! — утешал Энвеша. — Подумаешь, редиска… Ерунда, горький корень и всегда с червяками. — Он облизывал губы и исподлобья глядел на друга.

В сентябре пошли дожди. Деревянный тротуарчик центральной улицы Енисейской настолько увяз в грязи, что даже не прощупывался ногами. В котловане стояли воды. План работ по очистке скал срывался, и сотню людей бросили на бурение. Энвеша на предложение перейти в бурильщики помолчал и тихо согласился. Только судорожно глотал что-то и никак не мог проглотить. Второй Николай наотрез отказался. Вечером он сидел на кровати и писал письмо. На друга он не смотрел.

— Мне жить не надоело. Ты не видал эту работу? Увидишь! Там люди без ног остаются! Вот это что за работа. А мне все к черту! Надоело!..

Энвеша молчал.

— Слушай, я правильно слово «возвращусь» через «у» написал?

И тогда Энвеша страшно заорал:

— Неправильно пишешь! Не умеешь ты писать, понял? И удивляюсь, какая советская школа тебя учила…

Он вдруг замолчал и вышел. Потом он бродил по поселку и бормотал про себя:

— Я-то, я-то как же? Куда теперь мне-то?..

Потом он Энмешу почти не видел. Грязный и черный от усталости возвращался со смены и валился носом в постель. И спал почти до следующей смены. Но все время его не покидало чувство, что как-то порвалась эта жизнь, один остался он в ней и кругом легла странная пустота. С этой мыслью он просыпался и видел спину друга. И опять засыпал, и снова просыпался, и снова видел знакомую спину. Тот все писал письма. Только однажды повернулся и спросил почти механически, как всегда привык спрашивать: