Маленькие рассказы: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Вчера хоронили товарища. Сегодня ехали на свой Угол по тряской разбитой дороге и пели яростные веселые песни.

В кузове гулял ледяной ветерок, гремели какие-то доски. На бортах, изнутри, было написано: НЕ КУРИТЬ! НЕ СОРИТЬ!

Не курили. Не сорили. Сидели плотной темной кучкой и орали песни. Сидели по ходу спиной. Дорога прямо от заднего борта кузова стреляла вдаль, и мелькала, и уходила, и не была интересной.

Справа серая полоса деревьев, слева серая полоса деревьев. Правда, еще глубже влево чернели мачты электролинии ЛЭП-500. Они ее строили. В пятницу это случилось. Вырвался якорь и с визгом прошел мимо них провод, пожалев троих. Четвертого, Витьку Семенова, девятнадцатилетнего парнишку, свалил. Хоронили Витьку в поселке Постоянном, или, как кто-то выразился, на центральной усадьбе.

Небольшой кучкой (вся бригада пятнадцать человек, но было меньше) прошли за гробом по центральной улице Гидростроителей. Было холодновато, немного зябли. Потом в столовке Витькин отец, который прилетел по телеграмме, сказал:

— Вы все мне сыновья. Хорошие вы мои… Золотые ребятки. — И, подымая стакан, сказал, забывшись: — Выпьем за здоровье моего Вити!

Ребят оставили ночевать до понедельника в красном уголке общежития, и всю ночь они молча пили водку. Пили до утра, складывая пустые бутылки под трибуну. За Витькино «здоровье» пили. Утром шли на машину. Кто-то попытался еще пропеть:

— Эх-ха! Схоронили мы тебя…

Ему положили руку на плечо:

— Кончено. Мы сейчас не… Понимаешь? Все! Воскресенье кончилось. А сейчас мы не… Понимаешь?

И весело запели. Два часа езды до поворота на родной десятый Угол. Там их встретит прораб Карпыч.

«Приехали, — скажет. — Так вот, братки, сегодня надо вон те опоры. Позарез, понимаете?.. Так-то».

«Ясно», — скажут они. И один за одним уйдут туда, где в голубое небо, чистое, негрозное, взлетают легкие опоры, устремляясь за горизонт.

Вот так всю дорогу они и пели песни. Как поют, уходя на фронт.

Шахматы

Я предложил ему сыграть в шахматы. Он согласился. Молоденький рабочий, почти мальчишка. Белолицый и беловолосый.

Прошли два дня после трагической смерти их друга, люди не говорили, не вспоминали, но как-то с трудом входили в обычные нормы жизни. Вечером зимовье непривычно затихало, все разбредались, рано ложились спать.

Он тоже лег, и ворочался, и мучился, и вздыхал, в который раз встал попить. Я предложил:

— Сыграем, что ли…

— Сыграем, — сразу согласился он.

Не хватало обеих королев и пешек. Королев мы заменили спичечными коробками, а пешки — пиленым сахаром. Вероятно, он поначалу не очень думал о шахматах, потому что легко отдавал мне фигуры. Но, вероятно, я тоже мало думал о них, потому что так же просто отдавал свои. Он удивился, когда выиграл, и предложил еще партию.

За окном стучал мотор переносной станции, над столом горела лампа-киловатка без абажура. Огромная, яркая, теплая. Она мне пекла затылок. Мы опять принялись за фигуры, но наши коробки-королевы чаще брались не для хода, а для того, чтобы зажечь папироску. Мы часто курили.

Я смотрел на партнера и думал, как тяжело ему испытать здесь, на этом рабочем Углу, такие изгибы. Первый труд верхолаза, первая дружба, первая смерть. А может, не потому называется Угол, что изгибается трасса и ставятся крепче опоры, а потому, что жизнь этих ребят делает изгиб к настоящему и люди становятся крепче.

Парнишка выиграл опять и неудивленно сказал:

— Вишь как! А ведь я второй раз в жизни играю.

Он как-то шумно, легко вздохнул, бросился в кровать и уснул сразу. Собирая фигуры, я подумал: наверное, для меня это была не вторая, а тысяча вторая партия. Пожалуй, из всех, что я играл, самая трудная.

Высота

Олег висел, ухватившись за медный провод руками на тридцатидвухметровой высоте. Мы стояли внизу. Мы не крикнули, не побежали на помощь, когда это случилось. Да и куда бежать, когда человеческая жизнь поделилась на какие-то неуловимые мгновения. Долгие, как путь до звезд, и короткие, как путь до смерти. Мы так и остались стоять, хотя в минуту падения в каждом из нас взорвалась какая-то замораживающая бомба и сухой ледок захрустел в крови, заставил окаменеть.