— А я?
— Ты? — она повернулась к нему. — Ты такой же ненастоящий, когда врёшь. Когда прячешься за своей наглостью, за своим браслетом, за своим «я мажор, мне всё можно». И очень настоящий, когда говоришь правду. Когда смотришь в глаза. Когда молчишь, потому что боишься, что слова всё испортят.
— Я буду говорить правду.
— Докажи. Скажи, чего ты боишься. По-настоящему. Не один пункт — всё, что внутри.
Он помолчал. Долго.
— Я боюсь, что ты уйдёшь. Не в Челябинск — вообще из моей жизни. Что однажды ты проснёшься и поймёшь, что я не стою твоих слёз. Что ты перестанешь думать о мне. Что я стану для тебя просто ошибкой, о которой ты вспоминаешь с усмешкой. И мне это страшнее, чем любые угрозы отца.
— А я боюсь, что ты останешься и будешь мучить меня своим присутствием. Что я никогда не смогу тебя забыть, но и не смогу доверять тебе. И проживу так всю жизнь — рядом, но не с тобой.
— Жестокая.
— Правдивая.
Она поёжилась.
— Холодно.
— Идём ко мне. Есть кофе. Лучше, чем в «Астере».
— Ты меня заманиваешь?
— Просто предлагаю. Устал пить кофе в кафе, где на тебя смотрят. И я устал. И я замёрз. И я не хочу тебя никуда отпускать. Но это уже не заманивание, это честность.
— Ладно. Но без намёков.
— Никаких намёков.
--
У него в комнате было тепло. Пахло мятой и табаком. Он сварил кофе в турке — первый раз у него получилось не горько и без гущи.
— Ты научился, — заметила Ари.
— Ради тебя. Практиковался, когда ты не смотрела.
— Сентиментальный.
— Бываю.
Она села на диван, накрылась пледом. Пила кофе, смотрела в окно. Снег всё падал, укрывая землю белым, чистым, новым. Ей хотелось закрыть глаза и забыть всё, что было — и плохое, и хорошее. Начать с нуля. Как этот снег.
— Демид.
— Да?
— Я сняла звезду.
— Я заметил. Ты её убрала?
— В карман. Не выбросила. Просто… не могу носить. Пока не пойму, простила или нет.
— А когда поймёшь?
— Тогда решу. Может, надену снова. Может, выброшу.