Если бы злился — значит, между ними ещё жива какая-то энергия.
Если бы спорил — значит, хотя бы слышит.
Но он просто… привык.
Привык лежать отдельно.
Привык не спрашивать.
Привык не замечать, что она не спит.
Привык к этой комнате, к этой дистанции, к этой тумбочке, к этой новой географии их брака, в которой у каждого свой берег, а между ними не река, не озеро и даже не бездна — всего лишь сорок сантиметров дерева, стекла, пластика и всего, что так и не было сказано.
Эля повернула голову и посмотрела на тумбочку.
На ней стоял его телефон.
Чёрный прямоугольник.
Мёртвый.
Экран не горел.
Но ей всё равно казалось, что он может загореться в любую секунду, и это ожидание почему-то было мучительнее самого возможного сообщения. Ожидание всегда страшнее факта. В ожидании живут все версии сразу. Кто написал? Почему ночью? Почему он отвечает так быстро? Почему не объясняет? Почему она не спрашивает? Почему вообще всё дошло до того, что телефон мужа становится в браке почти таким же действующим лицом, как сама жена?
Эля вспоминала не специально.
Память приходила сама — как будто мозг, устав от этой неподвижной темноты, пытался доказать ей: так было не всегда.
Кухня в общаге.
Поздний вечер.
Запах дешёвого кофе, макарон и чего-то жареного, вечно застревавшего в общажных стенах. Свет под потолком моргал, делая всё вокруг чуть ненадёжным, как декорацию к жизни, которая потом должна была начаться где-то в другом месте — нормальном, красивом, настоящем. Эля тогда стояла у плиты, растерянная, растрёпанная, в растянутой футболке, и варила макароны не потому, что хотела есть, а потому, что не хотела возвращаться в комнату. И именно тогда услышала за спиной его голос:
— Ты сейчас устроишь катастрофу.
Она тогда вздрогнула, оборачиваясь, и ещё не знала, что этим тоном — лёгким, чуть насмешливым, спокойным — однажды будет измерять всё. Все следующие мужские интонации. Все взгляды. Все попытки снова почувствовать себя увиденной.
Эля едва заметно усмехнулась в темноте.
Там всё было легко.
Неприлично легко.
Без страха.
Без настороженности.
Без внутреннего счёта боли.
Он смотрел на неё так, будто ему правда интересно. Будто она — не фон, не часть быта, не человек, который уже однажды выбран и потому больше не требует усилия внимания, а что-то живое, новое, отдельное.
А сейчас…
Она поворачивает голову и смотрит на его силуэт.
Размытый.