— Тогда телефон. Кодовое слово «Валькирия». Ольбрихт начнёт по телефонному подтверждению, не ожидая личного прибытия.
— Понял.
— Хеннинг. — Остер сжал трубку. Бакелит скрипнул. — Если что-то пойдёт не так…
— Ничего не пойдёт не так, — сказал Тресков. Голос тот же, ровный, ясный. Голос человека, который знает, что может умереть через шестнадцать часов, и принял это так же, как принял решение три года назад: один раз, окончательно. — Я думал об этом каждый день. Каждый день, Ганс, с того дня, когда увидел, что этот человек ведёт армию в катастрофу. Каждый день, когда подписывал приказы, которые не имели военного смысла, только потому, что их приказал человек, не понимающий карту. Если завтра я промахнусь, Фабиан не промахнётся. Если Фабиан промахнётся, я не промахнусь. Мы не промахнёмся.
Остер молчал. В трубке треск помех, далёкий фронт, далёкая война. Тресков там, на фронте, в блиндаже, рядом со спящим Шлабрендорфом. А здесь Берлин, Тирпицуфер, портрет на стене, семнадцать часов.
— Спокойной ночи, Хеннинг.
— Спокойной ночи, Ганс. До завтра.
Четвёртый звонок Вицлебену.
Шифрованная связь, через абверовский узел во Франции. Вицлебен в Париже, в штабе Западного командования, далеко от Берлина. Его роль не в первые часы, а в первые дни: части из Франции, переброска, обеспечение новой власти военной силой, с которой не поспорит ни СС, ни полиция.
Разговор короткий. Вицлебен ждал, как ждали все: три года.
— Эрвин. Двенадцатого. Подтверждение «Валькирия» по армейской связи. Как получите, начинайте переброску: два полка из Парижского гарнизона, маршрут Кёльн — Берлин. Расчётное время прибытия двое суток.
— Авиация? — спросил Вицлебен.
— Не нужна. Берлин будет под контролем до прибытия ваших частей. Вы второй эшелон, закрепление.
— Понял. И — Ганс. Бек готовит обращение?
— Готово. Пятнадцатая редакция.
— Боже. Пятнадцатая. Людвиг, наверное, каждое слово перебрал десять раз.
— Четырнадцать.
— Передайте ему: пусть не меняет ни слова. Уже хватит. Пора говорить.
Остер повесил трубку.
Половина десятого вечера. Два с половиной часа, четыре звонка. Четыре человека подтвердили. Бек — голова. Ольбрихт — Берлин. Тресков — выстрел. Вицлебен — Запад. И пятый, Мюллер, который не подтверждал, потому что не был заговорщиком, а был тишиной, в которой заговор мог существовать.
Остер открыл сейф. Достал папку, не мюллеровскую, свою. В ней списки. Люди, которых нужно предупредить, но которым нельзя звонить, потому что каждый звонок след, а след верёвка. Записки от руки, без подписи, доставить курьером, утром. Семь записок: командирам частей берлинского гарнизона, которые знали о «Валькирии» и ждали. Командиру караульного батальона, он в заговоре с сорокового. Начальнику полиции Берлина не надо, Мюллер решит.
Мюллер решит. Остер написал эту фразу мысленно и поймал себя на том, что она звучит как молитва. Мюллер — человек без убеждений, без совести, без идеалов. Полицейский, для которого государство — механизм, а не идея. Довериться такому всё равно что довериться змее, ползущей в нужную сторону: пока направление совпадает, можно идти рядом. Когда перестанет совпадать, укусит.
Но сегодня совпадает. Сегодня Мюллер на их стороне, потому что семьдесят пять миллионов тонн стали — аргумент, который понимает даже змея.
Остер написал последнюю записку Беку. Не шифром, открытым текстом, потому что курьер доставит лично, в руки, и в записке было то, чего он не сказал по телефону.
'Людвиг. Мюллер с нами. Не по убеждению, по расчёту. Он обеспечит тишину гестапо и арест рейхсфюрера. Его условие: остаётся на посту после смены власти. Рекомендую принять. Аппарат полиции нужен, а Мюллер — аппарат.
Тресков и Шлабрендорф в Вольфшанце завтра к одиннадцати. Совещание в одиннадцать тридцать. Охрана по приложению (конверт Мюллера, копия прилагается). Выход через служебную дверь, кухня, парковка, аэродром. Ольбрихт начинает по сигналу «Валькирия», по телефону или лично.
Ваше обращение к нации в четырнадцать ноль-ноль, с радиостанции на Мазуреналлее. К этому времени станция должна быть под контролем Ольбрихта.
p.s. Не правьте обращение. Пятнадцати редакций достаточно.'
Запечатал конверт. Вызвал курьера, лейтенанта абвера, надёжного, из тех, кто не задаёт вопросов. Передал конверт и записки для гарнизона. Лейтенант козырнул и вышел.
Остер остался один. Кабинет, лампа, портрет. Тирпицуфер за окном, тёмный, декабрьский, с редкими огнями на том берегу канала. Берлин жил обычной жизнью, и люди ходили по улицам, и трамваи звенели, и где-то работал кинотеатр, и где-то играли в карты, и никто не знал, что через четырнадцать часов мир изменится.