— Лейбштандарт на фронте, под Ростовом. Штабная охрана РСХА до роты. Личная охрана Гиммлера — взвод, но Гиммлер не в Берлине, он в Житомире. Гейдрих в Праге. В Берлине Мюллер. Гестапо — полиция, не войска. Вооружение: пистолеты, на уровне подразделения.
— Мюллер нам не помешает, — сказал Остер. Второй раз за вечер произнёс эту фразу, и второй раз она прозвучала так, что собеседник замолчал.
— Это… надёжная информация?
— Надёжнее не бывает.
Ольбрихт помолчал. Потом голосом, в котором не было ни колебания, ни вопроса, а была только методичность человека, который наконец получил дату для плана, лежавшего в ящике полтора года:
— Время?
— Сигнал после полудня двенадцатого. По получении подтверждения из Вольфшанце. Кодовое слово — «Валькирия».
— Понял. Части будут готовы к четырнадцати ноль-ноль. Штаб на Бендлерштрассе. Связь через коммутатор армии резерва.
— Фридрих. Одно. Принц-Альбрехтштрассе — первый объект. Не второй, не третий. Первый. Если СД успеет поднять тревогу, всё рухнет.
— Первый, — подтвердил Ольбрихт. Так, как подтверждают пункт в ведомости: галочкой, без эмоций.
Третий звонок Трескову.
Полевая связь, через три коммутатора, с помехами и треском. Штаб группы армий «Центр» где-то под Смоленском, в блиндаже, который Остер никогда не видел и, может быть, никогда не увидит.
Тресков ответил сразу. Голос тот, который Остер помнил по берлинским квартирам, по вечерам, когда они пили коньяк и говорили о том, что нельзя говорить вслух: ровный, твёрдый, с той особой ясностью, которая бывает у людей, давно принявших решение и ждущих только сигнала.
— Хеннинг, — сказал Остер. — Завтра.
Тишина, секунда. Потом:
— Наконец.
Одно слово. Без вопросов, без уточнений, без колебаний. «Наконец» — как выдох человека, который задержал дыхание на три года.
— Фюрер проводит совещание в Вольфшанце завтра в одиннадцать. Обстановка на фронтах. Ты вызван?
— Нет. Но Клюге вызван, и я в его свите. Как начальник оперативного отдела имею основания присутствовать. Фабиан?
— Фабиан с тобой?
— Рядом. Спит. Разбудить?
— Нет. Пусть спит. Выспавшийся стреляет точнее.
Остер произнёс это и поймал себя на мысли: я только что сказал человеку, чтобы его адъютант выспался перед убийством. Как будто речь о стрельбище, о мишени, о жестяном силуэте, а не о человеке из плоти и крови, у которого, что бы о нём ни думать, есть лицо, руки, голос, и через шестнадцать часов этот голос замолчит, потому что Фабиан фон Шлабрендорф нажмёт на спуск.
Остер отогнал мысль. Не время. Сейчас механика.
— Хеннинг. Детали. — Он достал конверт Мюллера, вскрытый десять минут назад. Лист машинописный, без подписи, без грифа. Полицейская точность: цифры, время, фамилии. — Охрана Вольфшанце: внешний периметр, рота RSD, пятьдесят человек. Внутренний двадцать, из них на совещании четверо, у двери. Личная охрана фюрера: два эсэсовца, внутри зала, у стены. Вооружение — пистолеты. Проверка оружия на входе есть, но офицерам разрешён личный пистолет.
— Мой «вальтер» при мне, — сказал Тресков. — Фабиан тоже.
— Зал совещаний: стол в центре, карта на столе. Фюрер стоит у карты, обычно у северного края, спиной к окнам. Двери две: главная и служебная, через кухню. Служебная не охраняется.
— Служебная, — повторил Тресков. — После. Выход.
— Да. После через кухню, по коридору, к парковке. Машина будет ждать, Шлабрендорф за рулём. От парковки до аэродрома четыре километра. Самолёт связной «Шторьх», пилот предупреждён, маршрут Берлин-Темпельхоф. Лётное время три часа.
— Если не взлетим?