В тот раз Толстяк не выпускал Джеймса из чулана целую неделю, и Пуговка так и не дождалась хозяина – она умерла от голода. Вернувшись домой и обнаружив ее остывший трупик у порога, Джеймс почувствовал ни с чем не сравнимое горе и отчаяние, ведь эта собачка была единственным его близким существом. Как он мог просто закопать Пуговку на пустыре за домом?! Вместо этого он отнес ее к городскому таксидермисту, ну а тот сделал из нее превосходное чучело – совсем не отличить от живой собаки, разве что эти пуговичные глаза… Для Джеймса Пуговка будто вовсе и не умирала и осталась его единственным другом и собеседником.
– Что ж, мы попали внутрь, Пуговка, – продолжил Джеймс. – Лемюэль разрешил нам остаться. Теперь главное – не вызвать подозрений. Он не такой уж и наивный, каким пытается казаться. Что? Как это ты не понимаешь, о чем речь? Думаешь, Лемюэль мог забыть, где именно находится аптека в Раббероте? Конечно, он проверял меня. И все же… – Джеймс закусил губу. – Попасть внутрь оказалось легче, чем я думал.
Пуговка многозначительно промолчала, и Джеймс глянул на нее раздраженно.
– Ничего от меня не воняет подозрительностью. Если хочешь знать, это от тебя воняет. Собачатиной. Нужно открыть окно, чтобы они не допытывались, что это за запах…
Джеймс взялся за шпингалет и, ненароком бросив взгляд в окно, замер.
Внизу, у газетной тумбы, по-прежнему стоял констебль Тромпер. Он больше не курил папиретку, и его здоровенная фигура будто подтаяла, пожранная сгустившейся еще сильнее мглой. Неужели он стоял там все это время?!
Джеймс поднял руку и помахал констеблю. Тот не ответил, да и вообще никак не отреагировал, продолжая сверлить молодого человека взглядом.
– Что ему от меня надо? – пробормотал Джеймс, и тут до него донесся крик:
– Ты смерти моей хочешь?!
Он вздрогнул и обернулся: судя по всему, вопила немолодая женщина. Было очевидно, кому принадлежит этот режущий уши, каркающий голос.
Снова глянув в окно, Джеймс нахмурился: констебля Тромпера внизу больше не было, словно туман полностью его сожрал.
– Это неприемлемо! – каркнули снова. – Недопустимо!
Спрятав Пуговку под кровать, Джеймс подошел к двери и выглянул в коридор.
Крики доносились из комнаты напротив. Дверь была приоткрыта, на ковровую дорожку тек грязно-бурый свет.
– Не буду я принимать никакие пилюли, Лемюэль! – вопила старуха. – Я знаю, что ты пытаешься сделать! Задобрить меня не выйдет!
– Но, мадам…
– Я уже сказала! Никаких неожиданно появившихся на пороге кузенов! Ты сам знаешь почему!
Лемюэль продолжал увещевать:
– Но он ведь только приехал и никого здесь не знает. Вы же читали метеорологическую сводку: на днях обещают туманный шквал. Мы не можем выдворить его на улицу накануне туманного шквала!
– Прекрасно можем! – заявила старуха. – Мой добрый друг господин Жубер владеет меблированными комнатами – твой этот кузен незваный вполне может отправиться туда. Господин Жубер будет рад очередному крысюку с чемоданом. Он вообще очень гостеприимный и душевный человек.
– Мадам, если бы вы показали мне письмо, когда оно пришло…
– Не смей меня винить, Лемюэль! – каркнула старуха.
– Мадам, но мы не можем допустить, чтобы одну из семейных аптек продали конкуренту. Только представьте, если бы Медоуз заполучил «Горькую Пилюлю»…
– Кто знает, может, он и превратил бы эту дыру в нечто пристойное.
– Вы ведь не серьезно, мадам!
Старуха издала что-то нечленораздельное, после чего уже внятно добавила:
– Твой кузен знает, чем ты занимаешься по ночам?
– Нет, мадам.
Джеймс застыл: о чем это они говорят?
– А как же Хелен? – продолжила старуха. – Ты подумал о бедняжке?