Цвет из иных времен: читать начало книги онлайн

– Оружие сейчас, может, и вполне уместно, – сказал я погодя, – но все же бесполезно.

Мы разлили себе по три дюйма бурбона. Хомо фабер, человек производящий, создал в свое время много чудес, но единицы из них доставляли столько радости, сколько виски. Затем мы открыли по банке ледяного пива и потягивали его, пока Эрнст выводил нас на обход.

Зачастую водоемы, не имеющие выхода к морю, обладают таинственной индивидуальностью, которой не хватает морю, несмотря на его широкий разлив. Меня всегда восхищали горные озера, а с парочкой я даже был знаком с рождения. Однако же это озеро отличалось от всех мне известных. Во время нашей долгой экскурсии по каждой бухте и заливу у меня впервые не возникло ощущения, что я познаю характер или «лицо» водоема. Скорее, мне казалось, будто мы исследовали очертания огромной маски, великого обмана. Золотисто-голубая вода, безупречная, слепящая пустота неба, бархатно-пышные склоны с бесконечной зеленью леса – все великолепие пестрело едва ли не тошнотворно-ярким, ядовитым оттенком преувеличения, фальши. А под безмятежной гладью меж деревьев мы слышали и ощущали вечно-беспокойную энергию. Судорожное покачивание и смешки воды, жужжание и шелест леса полнили воздух разговорами, и иной раз нам чудились обрывки фраз, всплески плохо различимых ругательств, хохот или грязные, скупые намеки на невыразимое, затаившееся внизу, на дне озера, где гнила потонувшая древесина.

День тянулся час за часом. Мы много пили и все меньше чувствовали опьянение. Воспринимали многое – но ничего не видели. Отвечали друг другу все более сжато, пока, наконец, вовсе не смолкли.

Но только солнце коснулось холмов – мы к тому моменту прошли добрых две трети берега озера, – Эрнста как прорвало:

– Глянь на цвет! Какой яркий! Погляди! И близко на тот, другой, не похож. И все же гадостней дня в жизни не припомню!

– Постой, ты слышал? – спросил я. – Послушай.

Теперь за штурвалом стоял я и сбросил скорость. В отсутствие шума мотора тишину озера прорезал тихий, резкий звук. Затем, синхронно, мы увидели маленькое белое пятнышко примерно в миле от нас – оно неслось к нам с противоположного берега.

Спустя еще пару мгновений я определил причину изначальной странности звука.

– Мчится на полном газу прямо по волнам. Слышишь, как ревет на каждом спаде? Да, видишь, как пробивает их насквозь?

Вечерний бриз надул в центре озера кроткие волны высотой в два фута, и рулевой яхты мчался наперерез, совершенно не заботясь о тряске.

– Похоже, повернет перед нами, – сказал Эрнст.

– Он не сбавляет скорости! Это же «Бесстрашная», видишь?

– Почему он не замедляется?

Судно достигло более спокойных вод и теперь двигалось со скоростью многим более тридцати пяти узлов.

Казалось, яхта не столько повиновалась штурвалу, сколько следовала по заданной траектории; как если бы мистер Грегориус – или кто бы ни отвечал за управление – удерживал штурвал в одном положении и выжимал максимум скорости.

– Он не остановится! – воскликнул Эрнст.

Я развернул нас и двинулся туда, куда целилась «Бесстрашная». Но не успели мы приблизиться, как она на полном ходу нырнула в бухту и скрылась из вида. Секундой позже раздался скрежет и треск крушения, а немного погодя – затихающее бульканье двигателей.

«Бесстрашная» глубоко и крепко насадилась носом на гранитный выступ. Вернувшиеся волны, вызванные ударом, затушили оба двигателя. Так осторожно, как смог, я подвел нас ближе. Яхта пролетела добрых десять ярдов по опасному мелководью, и мне пришлось причалить поодаль. Не успел я подойти к берегу, как Эрнст спрыгнул в воду с «энфилдом» наготове.

– Идем по одному, Джеральд! Следует проявить осторожность.

Я не стал с ним спорить; пришвартовался носом и бросил якорь с кормы, чтобы не задеть крутого гранитного выступа берега. Попутно наблюдал, как он подходит к «Бесстрашной», выкрикивая имена наших соседей. Отвечала ему лишь тишина, и он перелез через планшир. Нос яхты висел в воздухе, из-за чего верхняя части лодки была мне не видна. Я услышал, как Эрнст, забравшись на борт, потрясенно охнул. Прошло несколько долгих минут, а потом до меня донесся его громкий крик. Я закончил с яхтой и спрыгнул на берег. Не успел я миновать и половины расстояния до «Бесстрашной», как на ней снова показался Эрнст. Он был невредим, но явно в смятении. Он схватил меня за плечо свободной рукой и пристально посмотрел мне в глаза. Лицо его побледнело, губы стали сухими, а голос звучал словно чужой.

– Тебе надо это увидеть, Джеральд. Мы – Наблюдатели и, возможно, единственные предупрежденные свидетели. Мы должны знать врага. Так что взгляни на его творение. Иди же. Неописуемое зрелище.

Я забрался на борт. Зловонное месиво, набившее кормовую палубу, представляло собой нагромождение неодушевленных объектов, однако при этом все же выражало человеческую агонию – с отвратительным, четко выраженным красноречием, превзойти которое не смогло бы и скопище настоящих трупов. Карточный столик сорвало с болтов и разбило вдребезги; стулья превратились в сложные узлы из металлических трубок; гуакамоле, бобовый соус и раскрошенные чипсы яркими штрихами размазало по палубе, повсюду виднелись осколки стекла и лужи виски – а вместе с тем и другие, более плачевные и неприятные субстанции. Ибо извергнутая желудком пища и экскременты свидетельствовали о тщетной, продолжительной борьбе, о бедных хомо сапиенс в высшей степени паники и отчаянной боли. В довершение я разглядел индивидуальные фрагменты, оставшиеся от тех простых, добродушных личностей, которых мы едва знали: очки со стразами, безвкусные дзори-сандалии, топ на бретелях с ярким цветочным узором.

Я долго рассматривал открывшуюся картину, пока с берега до меня не донесся голос Эрнста:

– Загляни в рубку, Джеральд!

И я пошел, брезгливо ступая по забрызганным фекалиями обломкам. Заглянув в узкую кабину, я увидел штурмана – его выбросило из кресла, и он лежал на спине на полу.

Тут я отмечу, что за долгую и далеко не бездеятельную жизнь я повидал более чем изрядное количество жутких, фатальных бедствий, к которым уязвима человеческая плоть. И все же к встрече с увиденным оказался не готов, и до сих пор одно воспоминание об открывшейся мне картине вызывает ужасную боль. На штурмане были все те же, как и утром, яркие плавки с цветочным принтом – только по ним я опознал мистера Грегориуса. От его тела, лощеного и откормленного, осталась одна сморщенная оболочка, как от червя после встречи с пауком, – выхолощенный и усохший мешок, некогда вмещавший в себя тучную жизнь. Мистер Грегориус сократился до почерневшего, сырного остатка плоти на скелете из мела – я говорю из мела, поскольку кость в руке надломилась, как мел, стоило существу опереться на нее в попытке подняться.

Да! Он шевелился! Его перекошенная угольная маска, некогда бывшая лицом, и треснутая челюсть двигались; черные, обезвоженные губы растягивались в оскал, дабы вытянуть слова из полого горла. Он двинулся, напрягся в попытке встать, но пальцы надламывались при малейшем давлении, а от глаз не осталось ничего, кроме комков слепой, слизистой ткани в сухих, сморщенных, как изюмины, глазницах. Какое кощунство! Чтобы такое – и двигалось, сохранило чувства и сознание!

Я заявляю: описание моего следующего поступка доступно к прочтению всякому, и я верю, что никто, в ком еще жива душа, не осудит меня. Я вытащил револьвер и тут же освободил от боли мистера Грегориуса – бедного, невезучего человека, случайно забредшего в непредвиденный ад. Как могли помочь ему конвульсии и невнятные мольбы пред лицом безжалостных, прожорливых челюстей непостижимого? Две пули – в грудь и висок, и рука моя была тверда! – затушили последние, слабо трепещущие всполохи осознания безымянного случившегося насилия.

Услышав встревоженный крик Эрнста, я, пошатываясь, слез с проклятой яхты. В обращенных ко мне глазах застыл испуганный вопрос, и я ответил усеченным голосом: