Цвет из иных времен: читать начало книги онлайн

– Отправься я на озеро, наверняка нашла бы то самое место над долиной, под которым, пока не построили дамбу, была ферма. Однажды я, кстати, вместе с Хаззардом его уже находила. Он ворчал всю дорогу, но я ведь устроила его рейнджером, и за это он был меня в долгу, так что смирился. Проверить, конечно, никак нельзя было, но в итоге я решила, что мы находимся почти прямо над фермой, и Хаззард прикинул, что глубина там доходит футов этак до сотни. Что ж. Та самая ферма под сотней футов воды – если мы оба не ошиблись – это ферма Саймсов. Маленький Дэнни Саймс жил там с родителями и братьями. С Дэнни и его братьями мы учились в одной школе – думаю, она тоже там, внизу, на другой стороне долины. Там я научилась читать. Знания нам особо не прививали, да только нам много и не нужно было для фермерской жизни.

Дэнни Саймс был моим лучшим другом. Нам ведь и двенадцати не было, и вокруг столько места для игр – сами понимаете. Но в начале лета того года, когда мне исполнилось двенадцать, на ферму отца Дэнни упал метеорит, рядом с колодцем. Если вы хотите знать, как их ферма и колодец выглядели, – то вон они, на картине, что вы любовались.

Видит Бог, в то время мы невежами были – дело в начале тридцатых происходило – и не знали, как явление это назвать, но суть одна: это был метеорит. И вызвал он, я вам скажу, большую шумиху. Дэнни хвастунишкой не был, но мы не унимались, снова и снова его и двух старших братьев просили рассказать, что и как. Метеорит половиной ушел в землю, все его трогали. Состоял он из странного мягкого металла, и ученые из университета провели тест, но даже близко не смогли предположить, что это за металл такой.

Но они продолжили пробы. А все потому, что у камня был странный цвет – играл над поверхностью дымкой при взгляде под определенным углом. Вот о цвете-то как раз люди и судачили, все обсуждали и спорили, как его назвать, ведь он не походил ни на один виданный кем-либо цвет. Что более странно, дети Саймсов заверяли, что метеорит этот, лежавший во дворе, уменьшался – таял как лед, правда, лужицы после себя не оставлял. Следом университетские ученые сообщили, что взятые образцы уменьшались в размерах и исчезали из пробирок. Затем, пару дней спустя, разразилась гроза, молния ударила в метеорит, и он разом испарился. Оставил после себя дыру в земле.

На деле кое-что еще осталось, но никто об этом и не догадывался. Штука эта отравила нашу землю и воду. Фрукты и овощи в саду у Саймов выросли огромными, блестели сильно, но вот в рот их было не взять. Что касается скота – бедные животные раздувались и умирали, на теле у них появлялись крупные высохшие пятна, и доходили они до самых органов, пока тело не прогнивало насквозь, и вот стояли они, жевали траву, а потом – раз! – падали на землю, и плоть внутрь впадала.

Все это нам рассказывали дети Саймсов, а потом они перестали в школе появляться. Под конец вид у них больной был, и дети стали шептаться, что у Саймсов изо рта несет и пьют они отравленную воду, слабеют и сами того не понимают. Родители всего класса сказали с Саймсами не играть. И мне мама запретила ходить, а папа с ней согласился, хотя жалко ему было видеть, как я скучаю по другу и сторонюсь его, когда ему как никогда нужна поддержка…

Мисс Хармс заговорила быстрее, теперь уже с явным равнодушием. Продолжила историю простыми, несущественными словами, и становились они тем бесцветнее, чем сильнее накалялись описываемые ужасы. В конце концов я разглядел, что на самом деле скрывалось за суровой выдержкой: жгучая ярость и неостывшее горе, прикрытые бесстрастием и сглаженные многолетним, навязчивым обдумыванием жутких образов.

Излагала она нам не что иное, как историю уничтожения семьи Саймсов. Почва их приносила обильные плоды; все вырастало двойной величины, сочное на вид, а на вкус оказывалось тошнотворно фекальным и тестообразным. Скот, который на последних этапах упадка уже разлагался буквально на ногах, едва ли не с самого начал проявлять вялость и заметно терял вес. Но что взволновало мисс Хармс и соседей вскоре после падения метеорита больше всего, так это неясное, но фантастическое свечение, которое по ночам охватывало ферму, – оно словно исходило от каждого дерева в саду и каждой доски построек. Отец часто брал мисс Хармс с собой на охоту, к которой та питала страстный интерес, и одним поздним вечером, возвращаясь через долину, они прошли мимо отравленной фермы. К тому времени ее друг уже несколько недель не появлялся в школе, поговаривали, что мать семейства сошла с ума, а вся остальная семья слегла с болезнью. Зловещая поволока, венчающая каждую ветку и доску фермы, казалась мисс Хармс воплощением той дурной, по слухам, болезни, которая, как она боялась, настигла друга. Вместе с отцом она в изумлении разглядывала феномен, как тут из него явилось нечто ужаснее. В безветренной ночи часть сияющих, голых деревьев содрогнулась и скорчилась. С безмолвной, изломанной силой извивались их чешуйчатые множественные конечности, словно цеплялись когтями за небо в безумном поиске опоры, которая бы позволила вырвать измученные корни из ядовитой земли. Первым опомнился отец – он схватил дочь за руку, и они рванули прочь. Мисс Хармс удирала в темноту с тем же рвением, что и он, но нежный детский ум унес с собой видение, проблеск большей реальности, навязчивую идею.

Конец несчастной семье пришел через пару недель со смертью отца. Все остальные умерли прежде него, от того же ужасного недуга, что положил и весь домашний скот, хотя позже появились весомые свидетельства того, что одного из сыновей затащили в колодец, в который несколькими месяцами ранее упал метеорит. В конечном счете Обид Хармс, отец мисс Хармс, собрался с другими мужчинами в полуофициальную поисковую группу – они отправились осмотреть ферму и стали свидетелями загадочной кульминации ее окончательного падения.

Сгущалась ночь, и группа завершала составление списка жутких останков Саймсов, как вдруг странное свечение внезапно и ярко вспыхнуло повсюду вокруг. Цвет усиливался, пока не обрел вид энергетического поля или полуматериального сияния, и сильнее всего сгущался над отравленным колодцем. Ужасная сила той ослепительной полуматерии обратила группу в бегство – прочь от зараженной территории; затем феномен уплотнился, собрался в единое целое и достиг пика: взгремев взрывом, устремился в космос. Ферма, должно быть, настолько пропиталась веществом, что ее практически стерло в порошок, когда сущность внезапно ушла. Из года в год участок стоял бесплодным, пока, наконец, воды озера не сомкнулись над ним.

К концу рассказа мисс Хармс вовсю палил дневной зной, и она предложила выйти на улицу для следующего этапа – чтения.

Дом ее занимал большой участок пологой земли, который она предусмотрительно засадила деревьями и кустарниками. У подножия склона, окаймленного громадными старыми перечниками, стояли чудесная заросшая беседка и две деревянные кушетки, для которых она захватила по подушке. Она также принесла виски, лед, вазу с фруктами, а в последнюю очередь отправилась за книгами. С кушеток открывался вид на равнины типовых застроек, простирающихся от холмов, среди которых как раз и стоял дом мисс Хармс. Опухше-серое небо, насыщенное влагой и сдерживаемой энергией, висело над широкой мозаикой одинаковых крыш. До грозы, вероятно, оставалось совсем ничего.

Книги привели нас в глубокое замешательство. На мягких обложках красовались зловещие иллюстрации, снабженные жуткими аннотациями. Биография автора – некоего Говарда Филлипса Лавкрафта – повторялась на каждом обороте, и, согласно ей, являлся он известным автором «бульварных» фэнтезийных произведений, получивших широкое распространение во времена Великой депрессии.

Должен признаться, тогда наша вера в мисс Хармс подверглась серьезному испытанию. При первом взгляде на врученные нам кричащие тома мне пришла скорая и мрачная мысль, что весь последний час я внимал иллюзиям убедительной сумасшедшей, а теперь она любезно надевала на меня смирительную рубашку, дабы продлить часы бессмыслицы. Только зловеще-точное соответствие чувственных переживаний, воплощенных в картине маслом, с испытанными нами за последние дни давало основание полагать, что ей что-то известно и придется терпеливо мириться с тем способом, которым она решила этим знанием поделиться. Смятение свое мы никак не выдали, но она все же его почувствовала, поскольку замерла, повернулась и смерила нас спокойным взглядом.

– Послушайте, доктор Карлсберг. Доктор Стернбрук. Не обижайтесь, но я насмешек не терплю. Говорю так, как считаю естественным, но порядочно начитана, чтобы знать, что для образованных людей звучит убедительно, а что они посчитают чушью. Поверьте, что мнение мое об этих историях немногим наивнее вашего. Но, будьте добры, прочтите. Сначала «Цвет из иных миров», а затем остальное. Попробуйте увидеть и прочувствовать суть – детали, в которые они облекаются, не столь важны. Благодарю вас за терпение и не буду вам мешать. Кричите, если что-то понадобится.

8

Вскоре после того, как мы приступили к чтению, мое отношение к текстам балансировало на грани между раздражением и увлеченностью. К раздражению меня склоняли все очевидные художественные приемы автора. Для приятного литературного времяпрепровождения они, как правило, хороши. Автор сочетал цицероновский размах стиля, звучную аристократичность фраз с едва ли не ритуальными повторениями и символами, что придавало тексту зловещую, резонирующую выразительность. Но как раз таки из-за упора на художественность и эстетическое воздействие тексты не годились в качестве источников жизненно важных эмпирических данных, в которых мы так отчаянно нуждались для совершения контратаки на неявственного, невыразимого врага. Что касается событийной составляющей – в ней был задействован пантеон опасных сущностей, отдающих выдумкой; имена им явно подбирались для наиболее грозного, диссонансного звучания – или же то была попытка создать фонетическое факсимиле конкретных имен из устоявшейся мифологии.

В то же время увлекало меня нечто гораздо более расплывчатое и одновременно гораздо более убедительное, чем упомянутые элементы. Ибо подобно технике пуантилиста, формирующей ирреальные мазки-фразы, которые, при взгляде с нужного расстояния, раскрывают новые реальности света, повествование Лавкрафта передавало через искусственные идиомы фантазии истинную суть и смысл кошмара, с которым мы столкнулись. Точное психологическое отражение того исключительного ужаса, при котором сознание отшатывается после первого контакта, от нежной пытливой пальпации инопланетной Сущности, инопланетного голода, – вот в чем была виртуозность Лавкрафта; он играл на нитях этой прекрасной, резонирующей паутины страха с непревзойденной ясностью и звучностью.

За чтением проходили часы, душное и влажное небо стягивалось, словно напрягающийся мускул, над широкой шахматной доской крыш с пластиковой черепицей. И по мере того, как тянулся долгий день, кошки мисс Хармс вылезали из щелей дома, неторопливо подходили ближе и присоединялись к нам в беседке, пока я вдруг не поднял глаза и увидел, что повсюду нас окружали гладкие, вялые животные, и большая часть пристально наблюдает за нами зловеще спокойными желтыми глазами. Во взглядах, казалось, сквозило язвительное замечание, и в итоге я, раздосадованный тем, что никак не могу решить, веселит меня наше положение или же безмерно пугает, громко закричал в знак, как надеялся, дружелюбного протеста:

– Мисс Хармс! Прошу! Мы можем поговорить?

Она вышла из дома с той же изящной плавностью, что и кошки. С собой она захватила кухонный стул, уселась на него и, прежде чем заговорить, окинула нас взглядом.

– Мелочи в голову не берите, – сказала она. – Мы были знакомы. Он никогда не скрывал, что в историях его зачастую больше фантазии, чем фактов, а иногда наоборот. Не склонялся ни к тому, ни к другому. Так что не застревайте на неопределенностях, а сосредоточьтесь на общем знаменателе: враги извне. То, что в долине – в озере, – это лишь часть чего-то большего, одного из множества. Одна из разновидностей, но есть и другие. В большее поверить не прошу. Не имею цели убедить вас – хочу лишь раскрыть источник моего единственного условия относительно нашей совместной работы.

– Я думал, ваше единственное условие – полное и непосредственное участие, и мы на него согласились, – возразил Эрнст.

– Суть у них одна, доктор Карлсберг. Когда мы выступим против врага, вы обязаны использовать мое оружие. Разумеется, вы вольны выбрать и собственное. Но обещайте, что сначала воспользуетесь моим – обращаться с ним просто, уверяю. Вы ведь согласны, профессора?

Мы согласились – как я надеюсь, с вежливой поспешностью и теплотой.

– Замечательно, – сказала мисс Хармс и улыбнулась. – Позвольте выразиться как художник – позвольте нарисовать себя для вас. Я знаю, вы думаете или боитесь, что я деревенщина, фанатик – по крайней мере, признаете этот страх, не так ли, джентльмены? Прекрасно. Глубоко вам признательна. Тогда первое, что хочу вам передать, – мои ощущения после той ночи, когда мы с отцом проходили мимо фермы Дэнни. Если кратко – мне было стыдно. Понимаете, когда я стояла на холме и смотрела на ферму Саймсов, я все понимала. Понимала глубже, чем можно выразить словами, что там, на ферме, лежит больной Дэнни, а нечто неродное и неестественное для мира… высасывает из него жизнь. Когда я увидела, как зашевелились деревья, увидела боль в их движении, то сообразила, что же происходило с Дэнни, поняла глубже, чем можно выразить словами. Дэнни мне братом был. Мы всегда помогали друг другу, и вместе ничего не боялись. И я знала, так же четко, как может знать взрослая женщина, – когда стояла с отцом и смотрела вниз на ферму – я знала, что беспомощный Дэнни Саймс лежит внутри, и нечто питается самой его жизнью, питается по собственной прихоти. Я стояла, все понимала, и мне было до смерти страшно, и я не смела сделать ни шагу, чтобы помочь другу, вытащить его из того проклятого места. Отец увел меня, но в глубине души я знала: не будь его рядом, я бы все равно убежала без оглядки. Конечно, джентльмены, для вас это прозвучит весьма по-деревенски, но истинно говорит проповедник: благословенен тот, кто отдаст жизнь за брата своего. И пусть будет проклят тот, кто не станет. Понимаете, что я чувствовала?

На этом вопросе больше всего в ее взгляде трогало смутное, тоскливое, мрачное ожидание, которого нам было не понять. С удовольствием отмечу, что в нас она не встретила того самодовольного предубеждения, которое признает потребность в чести и самоуважении у мужчин, но отрицает оную у женского пола. Должно быть, именно из-за наших теплых заверений глаза мисс Хармс наполнились слезами – а может, причиной была мысль, которую она не без труда высказала следом:

– А теперь я отдала этой твари и Хаззарда. Ведь я помогла ему устроиться на эту работу! Он обещал, что будет бдительным, но в глубине души отказывался верить. Отказывался, я знала! Но разве могла что-нибудь поделать? Простите за чрезмерную сентиментальность. Я хотела дать вам взглянуть на себя со стороны, так? Что ж, для меня все началось со стыда, стыда перед Дэнни – и, конечно же, абсолютной невозможности произошедшего. Ненависть моя к той твари никуда не ушла. И каждый день я боролась, лишь бы не забыть, сохранить веру. Остальные же причастные поступили ровно наоборот.

Я спорила и упрямилась, пока люди не начали говорить, какая я стала «унылая». Обязательно рассказывала обо всем новым знакомым, но насмешки и возражения в итоге вынудили меня замолчать, возненавидеть собственное невежество, из-за которого я не знала, как дать ответ. Вы читали о том, как Внешний мир вторгается в уединенную жизнь отдельного человека и пробуждает его? Что-то в таком духе. Что ж, меня явно пробудило что-то извне.

Когда мне было шестнадцать, я наткнулась в журнале на «Цвет из иных миров». Весь день корпела над текстом со словарем, перечитывала снова и снова. В ту же ночь написала мистеру Лавкрафту письмо, в котором объяснила, кто я такая и что видела. Ответ пришел без промедления – и такой объемный! Он всегда щедро делился мыслями, даже с незнакомцами, я бы сказала – особенно с незнакомцами. Но я отвлеклась; разумеется, он знал о случае в нашей долине – услышал о метеорите от одного из университетских сотрудников, который брал первые пробы, – и лично приезжал на место происшествия через неделю-другую после разрушения фермы Саймсов.