Цвет из иных времен: читать начало книги онлайн

В палату вызвали еще одного врача – юного мужчину, лет на десять моложе Брэдли. Пальцы первого доктора нащупали внутри Луп тень сомнения, а он их подтвердил. Плод шел слегка криво; под таким углом, да и еще такого размера, выходить ему будет неудобно. В палату вошла вторая медсестра, и Луп начали вводить препараты. Электроды, прикрепленные скотчем к ее паху, считывали сокращения. Во влагалище вставили тонкое, похожее на изогнутую саблю пластиковое устройство, чтобы отслеживать сердцебиение плода. Ах да, об этом… К сожалению, оно замедлялось с каждой схваткой. Ситуация не критическая, но учитывая продолжительность схваток, необходимо кесарево сечение – это поможет как матери, так и ребенку. Медсестра принялась брить пах Луп, воспользовавшись оранжевым жидким мылом с отвратительным стерильным запахом. В набухшую от жгута на предплечье вену жене ввели капельницу; полая сталь заметно утолщала нежную голубую полоску плоти. Из другой руки взяли кровь. И из глубин туннеля Луп произнесла:

– Хорошо. Я согласна. Больше не могу.

Брэдли уставился на нее, не понимая услышанного. Трубки и провода прорастали из ее тела, питая все окружающие кровать приборы так же, как долгие месяцы она питала корнями своего чрева младенца. А врачи и медсестры, занятые приборами, то и дело глядели на него. Они ждали его согласия – того требовал закон. И он сказал дрожащим от ярости голосом:

– Во второй раз специально дают побольше, да? Знают, что она растянута, что справится, но если уж придется резать – что такого? Таковы правила, верно?

Все замерли, и Брэдли вместе с ними; он думал о безумных словах, только что сорвавшихся с губ. Никто не сводил с него пристального взгляда; за ним наблюдали, напряженно и отвлеченно, как за показаниями приборов, окружающих Луп и вымеряющих ее агонию.

– Ладно, – сказал Брэдли. – Но я останусь рядом. Из палаты не уйду.

Бесполезное участие он примет до самого конца. Он ожидал, что придется препираться. Но, на удивление, когда все поняли, что он не шутит, то не стали чинить препятствий. Однако прежде, чем пройти в операционную, ему требовалось надеть форму.

Он спустился на лифте с молодым врачом в раздевалку для персонала. Голос у мужчины был мягким, сочувственным. Вероятно, его смутила грубая ярость пожилого обывателя в ответ на медицинскую неотвратимость. Он показал Брэдли, как завязать зеленые брюки, халат, шапочку и маску. Брэдли надел бумажные тапочки, и они вышли в коридор. Он ощущал доктора, его растущую отстраненность. Неиссякаемая приспособляемость юности. Гнев Брэдли затушила безысходность. Он чувствовал себя ссохшейся в паутине мухой; каждое движение в шуршащей стерильной зелени выходило неуклюжим. Они вошли в операционную.

Луп уже была на месте, вокруг нее собралось с полдюжины медиков: они катали подносы с инструментами, настраивали лампы. Брэдли воскликнул – громко, чтобы пробиться через ее боль: «Я рядом, детка!» – и анестезиолог, сидевший на табурете с колесиками у изголовья кушетки, поднял суровый взгляд, будто пред ним явился мятежник. Медсестра указала, где Брэдли следует стоять, и подкатила стул, «на случай, если захотите присесть». Брэдли размышлял, захочет ли сесть, гадал, что же будет чувствовать. Луп отключилась. Живот ей обложили зелеными салфетками; пах оказался прикрыт – ведь, собственно, ребенка оттуда принимать не собирались.

Все толпились вокруг Луп, проводя бесконечные, непонятные манипуляции, и даже постоянные протирания губкой ее живота стали казаться загадочными, колдовскими. Затем он заметил фигуру, крайне неподвижную на фоне остальных, – пожилого врача с морщинистыми уголками глаз, волчьими бровями и густой бородой под маской. Он шагнул между ног Луп, и когда все остальные, встав по местам по обе стороны кушетки, замерли, Брэдли увидел в его руках скальпель – маленькую серебряную половину монетки на тонкой ручке, силуэт ее отчетливо вырисовывался на розовом животе Луп, похожем на планету. На мгновение скальпель завис, послышался приглушенный маской шепот, а затем он провел длинную линию – плавно, как фломастер по чистому листу, – поперек нижней части ее живота. Красная линия ширилась, раскрывалась, и что поразительно, в то же время по всей ее длине зацвели желтые бутоны подкожного жира, словно два ряда воздушного кружева вздувались, дабы подровнять края зияющего разреза.

Дьявольская процедура на живой планете, жуткое чередование деликатности и грубой жестокости, продолжилось. Белая марля сухожилий сменялась красным мясом, и врач, к ужасу Брэдли, прорывался через них, раздирал руками жесткие покровы, с явным трудом разводил их в стороны – так же резко, как раздирают тряпки, направив локти от себя. Затем последовал деликатный этап: он снова раздвигал ткани в стороны, но в этот раз отточенным, старательным движением, и медсестры помогали разводить переплетенную мякоть брюшных мышц. Брэдли понимал, что Луп сделали поперечный разрез, он обеспечивает лучшее заживление и минимально влияет на качество жизни пациента. При таком подходе не повреждается ни одна крупная мышца, и через шесть недель Луп восстановится и вернется к прежнему уровню активности, станет беззаботно щеголять в ярком бикини, и шрама будет совсем не видно. Брэдли был готов плеваться, выть, перебить кувалдой каждую лампочку, каждый экран с показаниями. Еще больше смятой, сдвинутой белой марли. А затем доктор, втолкнув руки внутрь Луп, принялся вытаскивать на свет то, что находилось глубоко внутри; медсестры помогали, расширяя отверстие зажимами и руками.

Формой это нечто походило на футбольный мяч: одна сторона все еще крепилась к нутру, другая, приподнятая, чуть приплюснута, с растянутым кольцом мышц, из которого торчала прядь темных мокрых волос. Двойная дверь, через которую Брэдли попал в операционную, распахнулась. Двое полицейских в масках и перчатках вкатили тележку со стеклянным ящиком, озаренным теплым светом изнутри. Они остановились у двери, стоя от тележки по обе стороны.

Пальцы доктора погрузились в зев матки, ухватившись за покрытую волосами пробку. Матка Луп дернулась, на мгновение воспротивившись, будто решила сыграть с врачом в перетягивание каната, но тут же сдалась с перистальтическим спазмом, и скользкое тело их второго ребенка вышло из чрева с корнем – кривые черные ножки, словно пучок бананов под косматой луковицей брюшины, вырвали из земли. Доктор отнес его к тележке полицейских.

Один открыл люк ящика, и доктор просунул ребенка внутрь. Тот выскользнул из сложенных чашечкой ладоней и заерзал по яркой, теплой кроватке, лаская стекло педипальпами, – поразительно резво и привычно для первых мгновений жизни. Щупиками он чистил клыки, а задние лапы причесывали осязательные волоски на животе. Доктору едва ли стоило проверять показания ящика – было совершенно очевидно, что все функции новорожденного в норме. Полицейские выкатили тележку из операционной – снаружи ждал фургон, который отвезет их в новую пристройку к Федеральному зданию.

Брэдли взглянул на Луп. Ей уже успели вправить матку на место, и теперь обратно закрывали ее швами. Брэдли поймал взгляд доктора. В морщинках у теплых хищных глаз над маской он видел усталую стойкость, – рожденную под постоянным бременем боли и ужаса, но все же неутомимую.

– Ваш второй, верно? – спросил он хриплым, спокойным голосом. – Теперь можете завести двоих собственных.

Секундой ранее Брэдли ощутил, как его переполняет бездонное, абсолютное отрицание, зревшее последнюю половину часа, и он верил, что нет ничего хорошего, способного прорасти в этой внутренней пустоте. Но тут он сам себя удивил. Кивнул и сказал:

– Да.

И повторил – не боясь озвучить безумную мысль:

– Да. Быть может, один из них станет Спасителем.

«Я», – сказала муха

(перевод Романа Демидова)

1

Pentatomides fuscus полз по теплому песку в сиянии полуденного солнца. Его коготки громко скребли и скрежетали по округлым, обточенным ветром песчинкам, – для ушей Пентатомида (по большей части располагавшихся в суставах его лапок) это был утешительный шум, означавший, что все идет как надо. Его мир шумел так всякий раз, когда он по нему перемещался. В вышине все тоже было в порядке. Знакомый свет разливался над ним и вокруг него, образуя пятна различной яркости. Пересекавшие этот свет тени – тени, пахнущие травой или деревом, – двигались с собственной скоростью и в противоположную сторону и не мешали ему. Что до воздушного лабиринта химических следов, сквозь который он пробирался, – все эти ароматы были ему знакомы. Более того, среди летучих и весьма разнообразных молекул, которые его покрытые мелкими волосками сенсорные щеточки вычесывали из общего хаоса, было несколько пьяняще ароматных, подсказывавших, что где-то неподалеку – быть может, чуть левее его нынешнего пути – лежит кроличий помет. Пентатомид скорректировал курс и пополз вперед с обновленным пылом.

Но вдруг на него с двух сторон нахлынула поразительно странная вонь, сходящиеся волны непривычных миазмов. Одновременно с этим померк пятнистый свет. Две огромные мягкие стены зажали между собой лапки Пентатомида, и его когти оторвались от песка. Он прилагал все свои двигательные силы, но лапки не подчинялись ему. Он поднимался, пока не завис над источником чудовищной вони, обжигающим гейзером смрада, вырывающимся из пасти, круглой вспышкой отражавшейся в фасеточных глазах Пентатомида. Бесчисленные острые пики сенсорной перегрузки, точно зубья пилы, терзали нервные пути. Мягкие стены отпустили его, и он обрушился в вонючую белизну. Когда он столкнулся с ней, она погасила все его чувства.

Пол убрал морилку в вещмешок. На сегодня хватит. Однако прежде чем сложить сачок, он прижал его к груди и прошел последние несколько шагов на манер часового. Эта маленькая игра не замедлила его реакцию. Махнув сачком, он выхватил из воздуха гудящую черную точку в то же мгновение, как заметил ее боковым зрением. Его глаза, на мгновение отставшие от руки, отвергли добычу, как только она была поймана. Одинокая оса, но не помпилида, которая была ему нужна. Он вывернул сетчатый конус наизнанку и отпустил ее на свободу.

Потом Пол сложил сачок и убрал в мешок. Вскинул руки к небу, с наслаждением выгнул свое высокое, худощавое тело, распрямляя ту ученую дугу, в которую превратили его позвоночник последние несколько часов. Вдохнул чистый аромат ветерка, побаловал глаза дозой пробирающей до костей небесной синевы, а потом уселся на склоне ближайшей из окружавших его дюн. Плети буйволовой тыквы и сухие пучки солянки стрекотали и гудели, добавляя нотки своего личного одиночества к богатой пустоте ветра, чей шепот колыхался и вилял, такой же волнистый, как подметаемые им дюны. Пол бросил на небо второй взгляд, на этот раз – тронутый иронией. Такая чистая синева – и вся пронизана бедой.

Впрочем, начинало казаться, что эта беда была не такой уж и серьезной. Глобальной, бесконечно неудобной, необъяснимой – да. Но еще она была несмертельной и даже, если взглянуть под определенным углом, забавной. Например, возвращаясь домой, он будет слушать по радио в своем старом «додже» XXLU. Он предпочел бы слушать XXIW, но больше не мог поймать ее в районе своего обитания, хотя станция, с которой она транслировалась, была к нему на пятьдесят миль ближе, чем та, что передавала XXLU. Точно таким же бессмысленным ограничениям подверглись бы и телеканалы, если бы у него был телевизор. А если бы, добравшись домой, он решил позвонить своему другу (а теперь еще и работодателю) Брэду, который жил на другой стороне города, ему пришлось бы просить телефонистку из соседнего округа перенаправить звонок через свою линию, чтобы связаться с ним.

Ибо во всех электромагнитных системах передачи информации, неважно, по воздуху она шла или по проводам, с прошлого месяца зияли дыры. Однажды утром нечто превратило коммуникационные сети планеты в швейцарский сыр. Пока что техническое сообщество могло сказать об этом феномене только одно: в совершенно случайных, казалось бы, точках, разбросанных по всему миру, энергия любых передач попадала в ловушку – каким-то образом поглощалась, а не отражалась, потому что с этими провалами не было связано никакое блокирующее или искажающее воздействие. Даже самые мощные трансляции исчезали в одном из строго ограниченных участков атмосферы, зоне, где их волны проглатывал некий невозможный разрыв в ткани общепринятых физических законов.

И это породило вызывающий немалое смятение, но пока что не смертоносный кризис. Коммуникационные сети прохудились, а не распались, и мир уже начал смиряться и привыкать к утомительно сложным обходным путям, позволявшим ему жить по-прежнему. Великие державы быстро отбросили взаимные подозрения и объединились в грандиозном деле картирования безумного лоскутного одеяла помех, но даже до предварительных заключений по поводу этого феномена оставалось еще много недель.

Самым серьезным потрясением, судя по всему, были перебои в телевизионных трансляциях, но материя общества пока что держалась и оказалась даже более гибкой, чем ожидал Пол. Сложная система совместных телепросмотров уже объединила город в совершенно беспрецедентном узоре взаимопомощи. Зрители из районов, лишенных доступа к конкретному каналу, в критически важные вечера находили прибежище в гостиных зрителей, живших на другой стороне города (а порой – на другой стороне улицы), а тех в свою очередь пускали в другие места, где они могли восполнить недостатки собственного приема.