Цвет из иных времен: читать начало книги онлайн

Широкий изгиб автострады, так же, как и телевидение, снова напомнил о континентальном размахе чумы; артерия путешествия и торговли, тянувшаяся от побережья к побережью, затянулась изморозью. Остановившись, чтобы отпить бурбона, они глядели на сотни захваченных машин. В прекрасном, преломленном спорангиями солнечном свете они виделись сверхъестественными существами, суровыми Древними богами, окруженными буйным космосом более простых, живых существ: эвакуатор с маслянистой и бородатой стрелой казался экзотической особью с парусовидной спиной; опрокинутый автобус – гигантским жуком в коконе или опутанным паутиной…

– Постой-ка. Глянь туда, – сказал Кен. – Вон тот «роллс» за автобусом? Мотор работает. Вот водитель осел, мог бы и…

– Нет, там парень стоит! Он машину завел! Вон, смотри, идет к зеленому фургону, видишь?

– Господи Иисусе! Это ж Эл! С заправки на трассе. Чем он там занимается?

Неловкость и странная нерешительность Эла, присутствующая еще три дня назад, исчезли. Теперь он двигался решительно, умело. Он ухватился за ручку двери фургона с уверенностью владельца. Внутри, в кабине, нашлось желаемое – ключи, так как Эл включил зажигание, завел двигатель, перевел на нейтральную передачу, прогрел и оставил прожигаться оставшийся в баке бензин.

Эл обернулся на пройденный путь, а затем взглянул вперед, куда направлялся. Поднял взгляд на солнце и, казалось, принял решение. Сел на подножку большого грузовика. Откинулся назад – как-то странно, полностью, оперевшись на ступеньки и дверь. Затем расстегнул рубашку. Грудь и живот посередине делил вертикальный красный шрам. Эл резко ухватился за края шва, как за полы рубашки, и растянул лоснящуюся щель, из которой проворно выпрыгнула многоногая чернота размером с небольшую собаку – сначала ему на колени, а потом на покрытую грибком дорогу. Как только последняя нога покинула разрез, руки, освободившие ее, безвольно повисли.

Нечто блестело и стремительно передвигалось. Оно походило на насекомое – строением, а также ножницеобразным, сложным ротовым аппаратом, которыми начало поглощать спорангии, сверкавшие под ногами-ходулями. Существо паслось по усыпанной драгоценными камнями лужайке, в то время как понурый Эл смотрел пустыми глазами в никуда.

– Ах да, – медленно произнес Дейл странным голосом. – Мир с жарким климатом. Полный удивительных особей. А знаешь что, Кенни? Видишь вон тот пикап, на подъездной дорожке к тому дому? Видишь ружейные козлы? Давай-ка позаимствуем на время по винтовке. Или его туда приманим.

– Да их же, наверное, тысячи. Повсюду.

– Ага. Но этого-то мы сможем убрать.

Мысль, казалось, расшевелила Кена.

– А ведь верно, – сказал он.

Роды

(перевод Анастасии Колесовой)

Схватки Брэкстона-Хикса, или ложные схватки, которые случаются на поздних сроках беременности – лишь тень настоящих, если говорить о боли. Луп решила развить сравнение и сказала:

– Ложные схватки – все равно что случайно зажать себе пальцы обычной дверью. А настоящие – как защемить их дверцей машины.

Луп редко делилась болевыми ощущениями с Брэдли. Он чуть пристыженно настаивал на репетиции ситуации, которая случалась не впервой – они ждали второго ребенка.

Кульминационные месяцы первой беременности он пропустил. Тогда он много пил и все реже появлялся дома. Посещал занятия, присутствовал при родах, но противился всякой внутренней подготовке, не имел ни четкого представления, как все будет проходить, ни должного осознания, какие процессы ждут на каждом из этапов. Он действовал на ходу, движимый любовью и бессильным сочувствием, помогал, чем мог, но в такой ситуации даже самые подготовленные мало чем могут подсобить.

Однако теперь, хоть ему все еще с трудом удавалось впитывать всю ту информацию, которой делилась Луп, они оба знали: все получится. И неподатливость Брэдли уже не так беспокоила обоих. Он, как и многие в наше время, стал родителем довольно поздно, и многие мужчины разделяли его опасения на первых этапах. Пить Брэдли стал меньше и в целом уяснил весь процесс родов.

Но сейчас – когда он выехал на автостраду и прибавил скорости, мчась к темно-неоновому силуэту города на фоне золотисто-алого купола зари, – Брэдли знал, что раз схватки у Луп происходят с интервалом примерно в пять минут, то шейка матки расширилась где-то на четыре сантиметра. И теперь в гладкий внутренний зев размером с дырку в маленьком пончике – который прежде обычно отталкивал его огромные пальцы, словно нежный полип из приливной волны, и от прикосновения к которому Луп резко вздрагивала – он с легкостью мог бы просунуть до самой узкой части свой большой палец. Усевшись в машину, он включил звуковое устройство, выданное клиникой, и перед ними на полосу вырулила патрульная машина штата, переключив сине-красную мигалку в режим сопровождения.

У вездесущего правительства есть свои плюсы. Час пик подходил к концу, и на выездах с автострад машин было мало, а вот на наземных улицах, ведущих к больнице, пробки еще не успели рассосаться. Патрульная машина вела их по потоку и дистанционно продлевала зеленый сигнал светофора, оставляя за собой в нарушенном автомобильном движении аневризмы. Брэдли скорее пугало, чем утешало присутствие патруля.

Ведь тот символизировал власть Всемирного Совета по Заселению, государственный сектор. Правительство постоянно содействовало на протяжении всего процесса родов – точнее, неусыпно следило и контролировало. Сейчас, при Совете, миниатюрных женщин, вынашивающих крупное потомство, чаще отправляли на кесарево, чем в прежние времена. Также ограничили временные рамки для естественных родов – «в интересах как матери, так и ребенка», естественно, – и во время первых родов Луп чуть не назначили обязательное кесарево сечение. Со вторым ребенком она прибавила семь фунтов. У забеременевших во второй раз матки были более гибкими и лучше приспосабливались к росту плода, поэтому вторые дети часто оказывались крупнее, а роды проходили быстрее. Брэдли держался за эту мысль. Ему не хотелось, чтобы ее резали. Он едва ли мог вынести телесное вторжение на этапе зачатия. Упаси бог, если ее покромсают, разрежут и раскроют чрево.

В больнице им сообщили, что все альтернативные родильные центры – с магнитофонами, книжными полками, регулируемым освещением и большими кроватями – заняты. Они надеялись, что получится провести время в больнице с комфортом, уповали на крупицы сенсорной свободы, на которые могли бы отвлекаться между схватками, лишь бы не потонуть в неумолимом потоке того, зачем они прибыли, в прямом и глубоком потоке, идущем через боль. Родовые муки. Не зря их так назвали. Каждые пять, три, две минуты взваливать на себя тяжелую ношу, в разы превышающую собственный вес, – как у муравьев.

Но в итоге им выделили классическую узкую кровать на колесиках с секционным матрасом, которую легко сдвинуть с места даже при опущенных стопорах – чтобы доставить Луп куда потребуется. Стояла эта кровать в классической комнатушке с угловым унитазом, раковиной напротив, шкафом и прикроватными тумбочками, забитыми стерильными прокладками, пакетами со смазкой и коробками белых, тонких, как презервативы, перчаток. Кухня находилась дальше по коридору; там Брэдли мог приготовить себе кофе и ледяную стружку для Луп. Пожалуй, все, чем Брэдли ей помогал, – это просовывал ложку измельченного льда меж ее красных, припухших губ. Незначительнейшее содействие. Во время схваток он массировал посыпанными детской пудрой руками ее поясницу, ягодицы, ступни – там, где располагались точки расслабления тазовой области. Но усилия, казалось, были тщетными – стоило схватке закончиться, и бессильное растирание становилось для Луп невыносимым.

Медсестрой была высокая женщина с большими руками и коротко стриженными волосами с проседью. Она обладала изможденной деревенской красотой. Пару раз в час заходила, чтобы измерить у Луп давление и температуру, проверить сердцебиение плода с помощью маленького ручного прибора с цифровым экраном: кончик она прикладывала к животу Луп, предварительно нанеся смазку, чтобы усилить проводимость звуков. Была в медсестре и отстраненная мягкость. Улыбалась она дружелюбно, но все же дежурно, как бы предупреждая, что готова помочь лишь в рамках родов и ничего вне их сделать не сможет. Впрочем, когда они просили проверить расширение матки Луп – а делали они это все чаще, – она не отказывалась, хоть, судя по продолжительности и периодичности схваток, всем троим было ясно, что матка раскрылась примерно на шесть сантиметров. Каждый раз медсестра расправляла новую перчатку, смазывала ее лубрикантом, совала ее в Луп и старалась нащупать то желанное, чем ей, как им казалось, хотелось бы их обрадовать – расширение в восемь-девять сантиметров, открывавшее двери в родильную палату, знаменовавшее апогей и конец мучений.

Около полуночи на смену заступила новая медсестра. Спустя семь часов после того, как перед самым обедом у Луп отошли воды и начались схватки, расширение матки достигло семи сантиметров. Новая медсестра была невысокого роста, яркие глаза и изогнутый нос делали ее похожей на птичку. В ее движениях и словах сквозили бодрость и жизнерадостность. Она постоянно улыбалась, и сердце Брэдли ухнуло в пятки. То было знамением, предвещавшим Обязательную Процедуру, – надвигалась она быстро, с улыбкой, неотвратимо. Брэдли сгорбился на единственном в палате стульчике с прямой спинкой – на них присутствующим супругам предлагали отдохнуть, хотя отдыхом это было назвать сложно; скорее так, пародия на отдых, епитимья за неспособность разделить с женой ложе боли. Он знал, что раньше – не в древности, а еще недавно – в вопросе кесарева сечения людям предоставляли выбор. Но Большое правительство дорожило следующим поколением. Брэдли мрачно ухмыльнулся. Так сильно дорожили, что единым статистическим рывком определили четкие границы многообразного материнства. Пошла очередная схватка; он поднялся на ноги, чтобы помассировать жену, и ощутил себя ребенком, без толку барахтающимся у берега глубокого омута страданий.

После десяти часов, проведенных в темном, влажном туннеле Луп, роды стали казаться ему бесконечным мытарством по ширящейся трубе. Но медсестра будто смягчилась. В четких действиях он начал чувствовать нотки сострадания. Она аккуратно надела манжету тонометра на руку Луп. Взгляд ее прыгал то на циферблат наручных часов, то на экран, то на цифровой термометр. Затем она стянула и сложила манжету; резкое движение словно выдало правду, стало доказательством, что постоянное наложение перевязи на ту часть тела Луп, которая явно не будет кровоточить, свидетельствовало о бессилии медицины. Брэдли полз следом за женой по медленно – чересчур медленно – ширящемуся туннелю и производил подсчеты: часы схваток помножить на сантиметры расширения – равно К (кесарево). Только бы ее не резали. Нет.

Одиннадцать часов, восемь сантиметров. Может, чуть больше, ведь внутренний зев Луп немного припух. Отек мог забрать пару сантиметров у отверстия, и его можно прижать пальцами, дать головке малыша прорезаться.

Когда Луп уже ничего не воспринимала, им сообщили, что появилось свободное место в Альтернативном родильном центре. В нем находилось все необходимое оборудование для родов, так что они согласились на перевод. Брэдли шел рядом с кроватью на колесиках, чувствуя, как Луп плывет рядом в незыблемом пузыре боли, но еще он чувствовал, как внутри расцветает надежда.

К ним присоединилась врач – смуглая, жилистая женщина с большими черными добрыми глазами. Музыку для родов Брэдли выбрал с той же бессмысленной основательностью, с какой посыпал руки пудрой или размешивал ложкой лед. «Времена года» Вивальди. Бодрая весна впорхнула в комнату. Смазанная перчатка доктора глубоко погрузилась в Луп. Да. Значительный отек, на ощупь мягкий. На следующей схватке она попробует растянуть матку пальцами, а Луп должна потужиться изо всех сил.

Затем они подняли металлическую створку, прикрученную скобами к изножью кровати. К ней крепились две подпорки для ног Луп, а в центре имелось углубления, чтобы врач мог встать прямо напротив кровоточащего родового отверстия. Брэдли встал за кроватью и сжимал плечи жены во время схваток, изо всех сил сопротивляясь потугам, сопровождающимся криками. Он молился, проклинал ее и напрягался всем телом. «Все равно что пытаться изменить траекторию бильярдного шара, отлетевшего от кия», – пришла ему безумная мысль, пока он старался поделиться с ней силой по непроводящему, непреодолимому разрыву, пролегавшему между ними. Не получится вытолкнуть – будут резать. Время пришло – и прошло. Но только он подумал об этом, как понял, что последний шанс все же упущен.