Цвет из иных времен: читать начало книги онлайн

Наконец, мы распрощались с миссис Фарбер, заверив ее, что если будет держаться подальше от воды, то избежит страшных последствий заражения, хотя, конечно, преимущественно просили уехать, как только вернется Уингейт. Он выплыл на прогулку, раздраженный, как ей показалось, тем, что его не пригласили на дневной покер. Она обещала передать ему наши слова и заверила, что на этот раз они наверняка точно покинут пляж.

Отыскав укромный уголок, мы принялись обсуждать все найденное и узнанное, а день тянулся, и сочная, дикая алость с золотом разливалась по водной глади. О моих находках нам нечего было сказать. Выводы, к которым они вели, были чудовищно понятны. Главной темой беседы стал Харгис.

– Весьма любопытно, – сказал наконец Эрнст. – Шэрон права: появление Харгиса – чистая случайность, я уверен, он лишь преследует личные цели и выгоду. Но как же его действия играют на руку Врагу! Он, так сказать, сдерживает еду в сетях, пока Враг, не набравшись сил, разом ее урвет. Что же мы думаем по этому поводу?

– Думаю, Враг все же приложил руку, – отозвалась Шэрон. – По пути Харгис наверняка останавливался в одном из городов на юге и выпил воды еще до прибытия на озеро. Быть может, даже один глоток Врага меняет таких людей, как он. Предположим, Враг воздействовал на него именно таким образом, а теперь, когда Харгис рядом, то влияние будет уже прямым. Кто знает? Вполне возможный вариант.

В чем бы ни заключалась истина в отношении Харгиса, мы сошлись во мнении, что он, скорее всего, будет мешать любым мерам, которые мы открыто предпримем для достижения нашей, по его мнению, недозволительной цели. Даже если он понимал, что люди на пляже могут никак и не отреагировать на наши действия, то все равно инстинктивно противился содействию, вероятно, сам до конца не понимая причин.

Мы решили дождаться заката, чтобы сосчитать лодки на пристанях – к тому времени все должны были вернуться на берег. В результате подсчета оказалось, что нас ждет подтверждение самых худших опасений. Сорок пять лодок благополучно пришвартовались к тому времени, когда над лесистыми склонами сгустился пурпурный сумрак. По опыту мы знали, что подходящих и удобных якорных стоянок у берега за пределами общественного пляжа почти нет, а миссис Фарбер поделилась, что мало кто ночевал на якоре, ведь деятельность Харгиса привнесла в лагерь «ночную жизнь», которая притягивала людей, хоть только и на периферию. Разумно было бы предположить, что две-три лодки все же останутся на плаву, из чего выходило, что на стоянке было четыре-пять мест, яхты с которых пропали без следа.

– В целом жертв может быть больше двух десятков, – сказала Шэрон.

– Давайте проплывем для верности, – ответил я.

Мы вышли на призрачный круиз. Не успели мы пройти и половины пути, как наступила ночь. У нас имелся прожектор, но вскоре после наступления темноты взошла большая кривобокая луна, так что мы старались включать его как можно реже. Вид у озера не изменился – Враг продолжал сдерживать свой цвет, – но для нас оно казалось нереальным, огромным водоемом с серебристой поверхностью, наполненным чернейшим ядом.

И в то же время нашей яхте была присуща соответствующая, компенсирующая ирреальность. Словно ее плавучесть возросла, появилась новая, потайная способность к полету и маневрированию. Предположение об этом я и высказал с долей робости.

– Да, – сказала Шэрон. – Думаю, все так из-за знаков старцев. Они – окна, ведущие к Врагу. Пусть он и скрывается, знаки помогают нам ощутить его присутствие. И в то же время дают нам силу противостоять ему – ее мы тоже чувствуем.

13

Путешествием по темнеющему озеру Шэрон не только выписывала круг над утонувшей родиной – в некотором смысле она завершала полет по орбите собственной судьбы, вернулась к борьбе, к которой готовилась и которую ждала всю сознательную жизнь. Что навело ее на воспоминания о дружбе с автором, с чьими рассказами она нас на днях познакомила. На мой взгляд, тихая глубина ее привязанности к Лавкрафту была самым выразительным похвальным словом, которое он мог получить, и это при том, что в настоящее время у него есть более чем достаточно восторженных читателей всех мыслимых категорий.

– Скажу без всякого преувеличения, – сказала она нам, – благодаря ему я стала грамотной женщиной. Человеком он был замкнутым, но в то же время невероятно щедрым, когда дело касалось времени и понимания в отношении его молодых поклонников.

Сельская зрелость Шэрон развивалась достаточно быстро, чтобы понять слова друга о том, что его рассказы передают в первую очередь духовные истины, в которые он облачает факты – те, с которыми им обоим пришлось столкнуться, – при этом с сотнями искажений и поправок в мелочах с целью внести больше ясности и усилить воздействие. Он научил ее здоровой рассудительности, которую люди, подобные им – те, что многое повидали, – всегда должны проявлять по отношению к менее терпимым к неординарному собратьям.

Слушая Шэрон, мы словно видели ту молодую женщину, ее увлеченность утонченностью и знаниями доброго затворника, видели и его самого, его значительный талант и образованность, как он мягко поощряет привязанность девушки ради ее же пользы, рекомендует книги, обсуждает их, тактично разъясняет юношеские заблуждения. К моменту смерти – чуть больше года после их встречи – он доверял ей настолько, что завещал несколько очень древних реликвий, которые скопил за свою малоизвестную, но добросовестную жизнь. Главными среди них были надетые нами знаки старцев.

– Он не раз говорил, – поделилась Шэрон, – что художественная литература способна затронуть сотни тысяч людей и надолго запечатлеть в их сознании разного рода переживания. Подай им все как факт, нетипичный, непривычный, – никто и слушать бы не стал, только бы осмеяли.

Мы направили луч прожектора на темную бухту, над которой нависали деревья. Тот очертил скалы и воду.

– Я столько не знала, когда повстречала его, – сказала Шэрон, а затем вздохнула и улыбнулась. – Он открыл мне мир книг, а через книги – весь мир, и я навсегда попрощалась с сельской жизнью. Иногда грустно об этом думать, но я ни о чем не жалею. Первое время – до озера, я имею в виду, – отец писал мне каждый год, говорил, хватит уже быть чертовой переписчицей – или чем я там занималась в то время, – призывал вернуться домой. Я всегда отвечала ему: «Дорогой папа, ужасно по всем вам скучаю, но дома слишком тяжело». Они считали, это про Саймсов, ведь помнили, как сильно я переживала случившееся, так что сильно не давили. Но Саймсы – одна из причин. Если рассудить, так сказать, психологически, то, можно сказать, в мистере Лавкрафте я обрела еще одну родительскую фигуру. Каким он был щедрым. Ему нравилось делиться знаниями, и делал он это не свысока, а на равных.

Я прыснул.

– Как это вы это сказали, «психологически»! Вижу, вы считаете, что мы придерживаемся именно такой точки зрения и по-профессорски напыщенно и высокопарно основываемся лишь на ней.

– Дорогие Джеральд и Эрнст! – рассмеялась она. – Вовсе нет! Если вы и зазнаетесь, то только самую малость.

И все же во время нашего жуткого круиза смех над водами разносился изредка. А когда мы закончили и снова подошли к пристани, то финальная статистика нас здорово отрезвила. На озере мы видели две лодки на якоре. На стоянке осталось пять мест – пять машин, владельцы которых уже никогда их не заведут. С тщетным повторением мы требовали друг от друга ответа – как люди столько дней вообще ничего не замечали? Пять лодок!

Мы, конечно, помнили, что наши сограждане склонны не сближаться друг с другом, чураются круговой поруки, естественной производной из общей осознанности, – но мысли эти едва ли притупляли боль и ярость, вызванные тотальным индивидуализмом, благодаря которому Враг пировал разве что не в открытую. Безразличие к оттенкам и нюансам окружения, свойственное многим людям, – вероятно, аспект все того же безразличия, которое они проявляют друг к другу; пожалуй, эти два явления следует рассматривать как две стороны одного смертного греха – равнодушия. Но так или иначе, Врагу на руку были оба вида безучастия.

Проходя мимо причала на пути к пирсу рейнджеров, мы заметили, что в лагере настала «веселая ночка». В одном из домов на колесах Харгиса шел фильм, в другом – гремела стереосистема, а на площадке между ними шла игра в бильярд под прожекторами. Судя по всему, на гуляние пригласили большую часть лагеря. По сравнению с тем, что рассказала нам миссис Фарбер, эта вечеринка была нетипично открытой. Теперь и пожилые, и дети окунулись в небольшую, взрослую Страну чудес Харгиса.

– Консолидирует поддержку племени, – сказал я, – допуская людей низшего статуса в ритуальный центр его власти. Мое заключение – он видит в нас опасность. Чувствует, должно быть, некую угрозу, что может лишить его лояльности группы, напугать и переубедить их, так что он взялся их еще больше сплотить.

Шэрон медленно покачала головой, размышляя о ярко освещенных туристах, которые с нашего наблюдательно пункта виднелись островком активности, погруженным во тьму озера.

– Равнодушие людей – это еще не все, есть и что-то другое. Нечто явное, что лежит прямо на поверхности. Враг видит людей – он среди них, ветвится сквозь них, слышит и понимает, кто они есть и кем являются друг для друга. Враг знал, какие лодки тащить, знал, чьи соседи ничего не увидят и не заметят.

– Верно, – пробормотал Эрнст. – Врагу необходимо постоянно наблюдать за жертвами… и сближаться с ними. Представьте тогда, как тонко он контролирует, пусть даже подсознательно, Харгиса, своего пастыря.

Мы поплыли дальше и вскоре достигли пирса рейнджеров, где и пришвартовали яхту. Затем молча отправились обратно на пляж и достигли его чуть позже десяти. Гуляние у Харгиса было в самом разгаре. Мы обогнули его стороной и направились к месту стоянки миссис Фарбер.