Его руки поднимаются, замирают в нерешительности, а затем опускаются. Вместо ответа он просто кивает без объяснений.
— Почему ты мне не сказал?
Отводя взгляд, он заметно сжимает челюсти под маской. Когда его руки снова приходят в движение, жесты медленные, обдуманные.
Н-Е... Х-О-Т-Е-Л... Д-А-В-И-Т-Ь... Н-А... Т-Е-Б-Я.
— Ты не хотел давить на меня, — повторяю я, убеждаясь, что правильно поняла. — Потому что я была больна? Потому что я была напугана?
Он кивает. Затем его взгляд падает в пол, и он добавляет: И... И-З-З-А... М-Е-Н-Я.
— Из-за тебя? — я хмурюсь, не улавливая мысли. — Что ты имеешь в виду?
Он не отрывает глаз от пола, пока его руки снова двигаются, теперь уже более неуверенно.
П-О-С-М-О-Т-Р-И... Н-А... М-Е-Н-Я.
Он указывает на свое лицо в маске, на глаз со шрамом, на свой массивный рост и фигуру. На всего себя. Это простое заявление разбивает мне сердце.
— Я и смотрю на тебя, — мягко говорю я. — Я смотрю на тебя с того самого момента, как мы встретились.
Его глаза слегка расширяются, когда он поднимает взгляд, и в этих синих глубинах ясно читается недоверие.
— Я ценю, что ты не хотел на меня давить, — продолжаю я, делая еще шаг ближе. — Что ты дал мне пространство и время. Что ты уважал мои границы, когда никто другой этого не делал. Но мне нужно кое-что узнать.
Он ждет, наблюдая за мной пронзительным взглядом.
— Это было только потому, что ты не хотел давить на меня? — осторожно спрашиваю я, взвешивая каждое слово. Слишком многое зависит от того, чтобы я всё не испортила. — Или... еще и потому, что ты думал, что я не захочу тебя, если узнаю?
Вопрос тяжелым грузом повисает в воздухе между нами. Призрак на мгновение закрывает глаза, и вспышка боли пересекает ту малую часть лица, которую я могу видеть. Когда он снова открывает их, в них читается такая неприкрытая уязвимость, что у меня сжимается грудь.
Его руки двигаются, образуя одно слово.
И Т-О И Д-Р-У-Г-О-Е.
Искренность этого признания, смелость, которая потребовалась ему, чтобы признать свой страх отвержения, отзывается болью в моей груди. Я преодолеваю оставшееся между нами расстояние, останавливаясь всего в футе от него.
— Ты ошибаешься, — тихо говорю я. — Насчет того, что я тебя не хочу.
Его зрачки расширяются; он ищет на моем лице любые признаки лжи или жалости. И не находит ни того, ни другого.
— Я действительно хочу тебя, Призрак. Истинные мы или нет.
Легкая дрожь пробегает по его телу — настолько слабая, что я могла бы её не заметить, если бы не стояла так близко, — и его кадык дергается под черной тканью маски. Его руки поднимаются, зависая в воздухе между нами, словно он боится сложить слова.
П-О-Ч-Е-М-У?
Такой простой вопрос. Такой сложный ответ.
Я с трудом сглатываю, пытаясь подобрать слова для того, что кажется скорее инстинктом, чем мыслью.
— Боже, я не... — я начинаю и запинаюсь, проводя рукой по волосам. — Дело не только в том, что ты для меня сделал, Призрак. Дело в... тебе.
Он смотрит на меня нечитаемым взглядом.
Мое сердце колотится, пока я говорю.
— В том, как ты заполняешь собой комнату одним своим присутствием. Как моя кожа буквально гудит, когда ты рядом, — я нервно смеюсь, не в силах выдержать интенсивность его взгляда. — Даже в тот первый день в туннелях, когда ты стоял позади меня у автоматов и напугал до усрачки. Там было это... притяжение.