Я качаю головой.
Старые шрамы.
Никакой физической боли.
Я поднимаю руку.
Не могу остановиться.
Моя ладонь ложится на её щеку.
Большой палец ласкает приоткрытые губы.
Эта омега — прекрасное, невозможное создание.
Не отрывая от меня взгляда, она поворачивает лицо.
Трется о мою руку.
Оставляет мягкий поцелуй в центре моей покрытой шрамами ладони.
Вышибает воздух из моих легких.
Кажется, если я вздохну, всё это может закончиться.
Она тянется вниз, хватает подол худи, которое я ей дал, и стягивает его через голову.
Я чуть не давлюсь собственным вдохом.
Её кожа светится в тусклом свете. Простой черный спортивный топ облегает мягкие изгибы её груди. Она худая — свидетельство недель пряток и нехватки еды, — но всё равно мягкая там, где я твердый.
Мой взгляд цепляется за её шрам от ожога.
Тот самый, на стыке шеи и плеча.
В том месте, где раньше была метка омеги и метка истинных.
Шрам выглядит воспаленным, красным, выпуклым и свежим на фоне её гладкой кожи.
В шрамах я разбираюсь.
Я поднимаю руку, медля, и смотрю на неё.
Она кивает, давая разрешение.
Я позволяю пальцам коснуться выпуклой кожи.
Едва ощутимая ласка.
Она слегка напрягается, но не отстраняется.
— Мы подходим друг другу, — шепчет она; на её губах играет легкая, грустная улыбка.
Так и есть.
Оба выжившие.
Она снимает топ, открываясь мне.