— Так точно.
— Распределение на следующей неделе.
— Я знаю. — Я смотрел на него прямо, без лишней почтительности — именно столько, сколько нужно с незнакомым начальником. — Но я хотел бы приступить раньше. Если есть такая возможность.
Нечаев посмотрел на меня чуть внимательнее.
— Почему раньше?
— Потому что работа есть, а я сижу, — сказал я.
Это была не легенда и не расчёт — просто правда, сказанная коротко. Нечаев несколько секунд смотрел на меня молча. Я не торопил.
— Куда хочешь?
— Угро.
— Там сейчас не хватает людей, — сказал он. Это прозвучало не как предупреждение, а как констатация. — Горелов работает за троих.
— Значит, я пригожусь.
Нечаев положил карандаш, встал, подошёл к окну. Смотрел на улицу, думал. Я ждал.
— Детдомовский? — спросил он, не оборачиваясь.
— Да.
— Родственников нет?
— Нет.
Он обернулся. Посмотрел ещё раз — иначе, чем до этого. Не с жалостью и не с сочувствием. Просто с другим знанием.
— Ладно, — сказал он. — Оформим. Сегодня познакомишься с Гореловым, он введёт в курс. Завтра с утра — на работу.
— Спасибо.
— Не благодари. — Он уже садился обратно за стол, доставая какие-то бумаги. — Там работа, не курорт.
— Я понимаю.
— Ступай.
Я встал, сделал шаг к двери. Нечаев сказал, не поднимая головы:
— Воронов.
— Да?
— Похмелье к завтрашнему утру чтобы прошло.
Я посмотрел на него. На его лице не было ничего — ни улыбки, ни осуждения. Просто факт.
— Пройдёт, — сказал я.
Вышел в коридор, прикрыл дверь. Постоял секунду. За окном в конце коридора был виден кусок улицы — серой, осенней, советской.
Тысяча девятьсот семьдесят девятый год. Мне двадцать три года и сорок два одновременно. У меня есть работа, восемь метров жилплощади и банка варенья, которой ещё нет, но которая появится — я это почему-то знал.