Царский поцелуй: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Щастный выдержал дожую паузу.

— Казалось бы, — наконец заговорил он, — ничего в их жизни не поменялось. Те же обеды, прогулки, вечером чай, пасьянсы, романсы в три голоса. Но все трое понимают, что еще немного — и жизнь их круга изменится. Муж живет в постоянном ожидании катастрофы, однако жене по-прежнему не говорит ни слова упрека. Он становится молчалив, раздражителен и злобен, в нем копится разрушительная энергия. Он способен на все, даже на убийство, и, кажется, еще чуть-чуть...

— Забавно, — сказал Дельвиг и криво усмехнулся: в сюжете буриме буквально воспроизводился замысел его ненаписанной повести. — Забавно...

Странный человек в плаще неожиданно зашевелился и издал звук, похожий па бульканье.

— Забавно, — повторил Дельвиг еще раз, — Саша, тебе продолжать дальше, — обратился он к кузену Александру, — Надеюсь, эта история будет иметь благоприятный конец?

— Ну что ж, если ты настаиваешь... Бедный муж никого не убил. Он с достоинством носил свои рога до самой смерти. Вот, собственно, и все...

— Я!.. Можно я?! Теперь моя очередь! — выпалил Иван, о котором все забыли. — Этот господин хотел убить офицера и свою жену, но не успел, потому что раньше лопнул от злости!

Дельвиг хотел что-то сказать, но его перебил общий смех, последовавший за репликой Ивана.

— Вот уж кому придется выкручиваться, так это вам, Антон Антонович! — закричал, перекрывая общий шум, Левушка. — За вами эпилог!

— Пожалуйста, господа! — Дельвиг встал, оттолкнул стул. — Слушайте и запоминайте. Муж вскоре умер, а жена убивалась недолго и уж следующим летом вышла замуж за Сергея Абрамовича Баратынского... Забавно, право... — произнес он растерянно, не меньше остальных пораженный тем, что сказал.

И туг, при всеобщем молчании, смехом, подобным треску сучьев в лесу, засмеялся человек в плаще.

— Сейчас же прекратите! Прекратите! — закричал Дельвиг, но осекся, едва подойдя к нему и заглянув в лицо, по-прежнему находившееся в тени; то, что издали принималось за лицо, оказалось белой отполированной костью. — Забавно, — повторил Дельвиг свое любимое слово. — Муж умер, а жена убивалась недолго...

Внимание присутствующих опять на мгновение сошлось на нем, и этого оказалось достаточно, чтобы человек в плаще несметно растворился в душном воздухе.

Дельвиг поправил опустевший стул, спустился с террасы и быстрым шагом пошел к реке, за которой, на другом берегу, в далеком окошке мерцала одинокая свеча...

ПИФИЯ

1834 г. Петр Вяземский

День князя Петра Андреевича Вяземского, поэта, камергера и чиновника для особых поручений при министре финансов графе Канкрине, начался трудно.

С утра был гнетущий разговор с доктором дочери Прасковьи, болезнь которой входила в опасную стадию. Против здравого смысла хотелось этой встречи избежать, и, когда приехал доктор, Вяземский едва не ушел через черный ход.

Нет, он, конечно, сделает все, что нужно: и в Италию с семьей поедет, и соберет медицинских светил, но веры в выздоровление дочери не было — он почти смирился с ее потерей и в лекарской суете видел всего лишь унизительный ритуал. Что-то довлело над его потомством: четверо сыновей умерло во младенчестве, и вот теперь шестнадцатилетняя Прасковья...

И не уходил страх за других детей.

С тяжелым сердцем он пошел к жене, но по дороге решил пока не говорить ей, что дела дочери плохи. Последнее время Веру Федоровну мучили мигрени, она не выносила яркого света и целыми днями лежала в плотно зашторенной комнате, с холодной салфеткой на лбу. Вяземский подошел к ней, поцеловал мягкую безвольную руку.

— Что доктор? — спросила Вера Федоровна, не открывая глаз.

— Все то же: агитирует ехать летом в Италию. Сегодня же переговорю с Канкриным об отпуске.

— А со службы к Виельгорским поезжай. На меня смотреть толку мало.

— К вечеру яснее будет... — Вяземский замялся: он и в самом деле хотел побывать у Виельгорских, но не знал, как поступить с женой. — Может быть, тебе полегчает и ты тоже поедешь?

— Поезжай, поезжай, развейся, — сказала Вера Федоровна, отнимая руку и тем как бы давая знак, что ему следует уйти. — Да не спеши домой, мне одной лучше болеть.

Князь кивнул, не уверенный, правда, что жена видит его кивок, и вышел вон.

На службу в министерство финансов он приехал к полудню. Сюда его определили по протекции великого князя Константина Павловича — денежные дела вконец расстроились, и пришлось бить челом в поисках жалованья. Просился по части просвещения или хотя бы юстиции, ан нет: государь решил, что министерство финансов как раз то самое место, где следует проявлять себя поэту. Отказаться после долгих лет опалы и противостояния власти было невозможно. Царь оценил явленную покорность и вскоре позолотил пилюлю — произвел в камергеры, на что Пушкин незамедлительно отозвался посланием:

Служба не обременяла, но и не доставляла радости. Сегодня же, как по заказу, дабы окончательно выбить его из равновесия, в министерской приемной возникла долговязая фигура Нестора Кукольника, ставшего недавно, если верить «Библиотеке для чтения», «юным нашим Гете» с притязаниями на место первого русского поэта и заодно (долой скромность!) первого русского драматурга. Хорош Гете, у которого «тростник шепчет, как шепчут в мраке цепи», а «губы посинели цветом моря»! Единственная польза от него, что прикрыли «Московский телеграф». Как написал неизвестный эпиграмматист:

Бес надоумил издателя «Московского телеграфа» Николая Полевого поместить в журнале недоброе слово о драме Кукольника «Рука Всевышнего Отечество спасла», с восторгом принятой Его величеством. Непростительная промашка для человека, близкого по взглядам к автору критикуемой драмы. Когда неделю назад вышло решение о запрещении журнала Полевого, «литературная аристократия» не удержалась от злорадных оценок — а причислены к ней стараниями изданий наподобие «Московского телеграфа» оказались и Пушкин, и Жуковский, и Вяземский, и многие прочие. Вяземский в силу природной резкости характера радовался погромче других. Говорят, это дошло до Кукольника и тот сказал, что не испытывает удовольствия от наказания Полевого в опасении попасть в дурную компанию.

Так это было или нет, неизвестно, по Кукольник от самых дверей приемной рассыпался в любезностях, сохраняя, однако, обычную для себя полупрезрительную мину, и это несоответствие выражения лица и произносимых слов разом вывело князя из себя. Захотелось сказать Кукольнику гадость, спровоцировать его на скандал. Но Вяземский взял свой характер за горло (умертвил плоть, как шутил в таких случаях записной весельчак Сергей Соболевский), никак не выказал раздражения и даже обещал лично проследить, чтобы прошение Кукольника о денежной ссуде поскорее попало на стол Канкрину.