— Отлично, Дик! — прокричал кто-то. Великолепная работа!
— Спасибо, — едва слышно буркнул Прайер. — Интересно, оплатят ли мне страховку.
Он принялся отползать дальше, к расщепленному вязу. А пожар тем временем всё больше набирал силу. Пламя уже ревело, вздымаясь в чёрно-лиловое небо на добрых три метра. Оно выплевывало из себя крохотные огоньки искр и те, кружась, отплясывая свой неведомый танец, улетали к звёздам, чтобы уже через несколько секунд погаснуть и осесть на землю в виде золы.
— Всё, — пробормотал Прайер. — Вот теперь всё.
Скотт чувствовал, как огонь разъедает ему кожу. Казалось, она начинает течь, словно расплавленный воск. Волосы па голове обгорели моментально, оставив после себя лишь серые короткие завитки. Он знал, что сейчас его тело покрывается волдырями. Но хуже этого была жара. Вот что действительно убивало. Не ожоги, нет. Это можно было бы поправить. А вот то, что он умирал от жары... Этого поправить уже было нельзя.
Скотт понимал: у него осталось три, от силы пять минут. Время, за которое он может что-нибудь сделать. Если уж погибать, то так, как погибли его люди. Как подобает погибать солдату. В бою и с оружием в руках. Он достаточно пережил. Вся его жизнь была этой войной. Все, что он помнил, это война. И умирать ему приходится на войне. Разве он жалеет об этом? Нет.
Скотт поднялся. Пламя уже охватило его костюм. Материя тлела и язычки огня ползли по спине вверх.
Все, что он может сделать, это уйти так, как подобает уходить солдатам. Сержант достал последнюю обойму для «пустынного орла», вытащил старую, проверил, все ли патроны в магазине, и загнал его в рукоять одним движением ладони. Передёрнув затвор, Скотт вышел из сарая.
Первым чувством, которое охватило собравшихся во дворе людей, был ужас. Ужас пополам с растерянностью. То, что происходило, больше напоминало кино. Охваченная пламенем фигура шагала через двор прямо к лежащему у вяза Прайеру.
— Едрить твою мать, — прошептал агент.
Он выхватил пистолет и нажал на курок, целясь унисолу в голову. Но вместо выстрела послышался лишь звонкий щёлчок. А окутанный огнём унисол продолжал медленно шагать к нему, спокойно, целенаправленно.
— Ну что, mother fucker, — донёсся до Прайера заглушаемый рёвом огня голос сержанта Скотта. — Пришло время умирать?
Ричард потянулся к поясному ремню, на котором в небольшом подсумке лежало приспособление для быстрой перезарядки барабана. Но когда его пальцы коснулись ремня, он похолодел. Подсумок был пуст. Обойма то ли выпала у него во время бега, то ли, может быть, раньше. Этого агент не мог знать. Да и дело было не в этом. Просто он оказался один на один с врагом с пустым пистолетом в руках.
— Пришло время умирать, — уже утвердительно произнёс Скотт.
Первым опомнился Свен Нильсен. Он поднял пистолет и начал быстро, раз за разом, нажимать на курок. От грохота выстрелов очнулись и все остальные. Казалось, они медленно выходят из ступора, пробуждаются, как насекомые после зимней спячки.
Это был настоящий шквал свинца. От горящей фигуры летели огненные клочья, и Прайеру оставалось только удивляться, как Скотт до сих пор умудряется стоять на ногах. К тому времени, когда Джи-Эр-13 остановился прямо над Прайером, от него, казалось, осталось не больше половины тела. Обгоревший скелет, на котором до сих пор непостижимым образом сверкали уцелевшие глаза. Глаза и зубы под почти полностью сгоревшими губами.
— Пришло время умирать, пидорок, — уже совсем едва слышно прошептал унисол, поднимая руку с «пустынным орлом».
Прайер зажмурился и попытался пробормотать про себя молитву, однако с ужасом понял, что не помнит ни единого слова. У него в голове вообще образовалась пустота, в которой не было ни одной мысли. Сознание показалось агенту перевёрнутым ведром, бесполезным и ни на что негодным. Ведром без днища.
— Приятного сна, генерал, — услышал он.
Ричард увидел, как обгоревший практически до кости палец начал тянуть спусковой крючок. И как в следующую секунду «пустынный орел» упал на землю вместе с горящей кистью.
Скотт недоуменно, совершенно механическим движением, словно киборг, перевёл взгляд на собственную руку, а затем повернулся в ту сторону, где он раньше заметил блеск оптического прицела и закричал. Это был нечеловеческий крик. Одна хриплая вибрирующая нота, в которой слышалось отчаяние и боль. А ещё секундой позже тринадцатиграммовая пуля разнесла его чёрный, покрытый лохмотьями горящей кожи череп на десяток осколков.
Ещё некоторое время охваченная пламенем фигура продолжала стоять на сожжённых ногах, а затем колени унисола подогнулись и он рухнул на землю.
— Эй, Дик, — спросил кто-то, — ты не обмочил себе штаны?
Прайер открыл глаза. Он непонимающе осмотрелся, словно недоумевая, почему же всё ещё жив, а затем, сев и положив руки с зажатым в них пустым пистолетом на колени, тихо выдохнул:
— Мать вашу, ребята.
Он смотрел на пылающий у его ног костёр, бесформенный, совсем непохожий на человеческую фигуру, и повторял про себя как мантру: «Вашу Машу, ребята, мать вашу».
Над головой застрекотали вертолёты. Прайер взглянул наверх, в низкое холодное небо, потом вновь перевёл взгляд на догорающее у его ног тело, повернулся к агентам и повторил ещё раз:
— Мать вашу, ребята.
Эпилог.
Девятое сентября, суббота.
День выдался неважный. Прямо скажем, плохой день. Дождь начал накрапывать с утра и продолжал моросить до самого полудня, то переставая ненадолго, словно задумываясь, то обрушиваясь на головы прохожих холодными секущими каплями под неприятным безжалостным ветром.