Он просто перехватил мою руку. Мягко, но так крепко, что я не смогла сделать ни шагу. Его большой палец с силой вдавился в мою кожу. «Ника, ты же знаешь, я не люблю, когда со мной так разговаривают. Я волновался», - сказал он тогда своим обычным, ровным голосом. А на следующий день на руке расцвел этот след.
Я смотрю на синяк, и перед глазами всплывает лицо Антона в кофейне в тот момент, когда его взгляд упал на мое запястье.
Дима никогда не смотрел на этот синяк. Он сделал вид, что его нет и что это просто досадное недоразумение, о котором не принято говорить.
А Антон… Антон увидел .
Я помню этот секундный, неконтролируемый шок на его лице, который мгновенно сменился злостью в глазах. В ту секунду в «Кофемании» Антон узнал про мою жизнь больше, чем я сама позволяла себе понимать за последние два года. И эта ситуация оголила то самое несовершенство, которое было скрыто за фасадом идеального брака.
Я не хотела, чтобы он это видел, но где-то в самой глубокой части моей души, тихий голос прошептал: «Слава богу. Хоть кто-то знает правду».
Я опускаю голову на колени, пряча лицо в ладонях. Моя выстроенная, безопасная жизнь начинает сыпаться, как карточный домик, и я не знаю, как это остановить. Да и хочу ли останавливать?
Внезапно сквозь шум льющейся воды пробивается приглушенная вибрация.
Я вздрагиваю. Телефон остался в кармане пиджака. Достаю его, ожидая увидеть очередное сообщение от мужа с вопросом, почему я так долго, но на экране высвечивается фотография мамы.
Я торопливо вытираю лицо холодными ладонями, откашливаюсь, пытаясь придать голосу нормальное звучание, и провожу пальцем по экрану.
Я торопливо вытираю лицо холодными ладонями, откашливаюсь и провожу пальцем по экрану.
- Привет, мамуль.
- Привет, родная. Не вовремя?
- Нет. Всё нормально. Ванну набираю.
- Поняла.
Она не спрашивает про папу, про рассаду, про соседей. Мама молчит, и в этом молчании через четыреста километров телефонного провода я чувствую её так отчётливо, как будто она сидит рядом на краю ванны.
- Мам, - говорю я, и голос предательски садится на первом же слоге.
- Тихо, - говорит она очень спокойно. - Не надо.
Одно слово. Она знает, что я не одна в квартире. Она знает, что я не могу говорить. Она не требует объяснений.
Я зажимаю рот ладонью и смотрю в потолок, потому что если я сейчас опущу голову - заплачу, и это будет слышно.
- Я просто хотела услышать твой голос, - говорит мама. Будничным тоном, как будто ничего не происходит. - Папа тут опять с грядками воюет. Говорит, помидоры в этом году не те семена.
- Угу.
- Ника.
- Да, мам.
- Ты помнишь нашу старую скамейку у калитки? Я там сижу каждый вечер. С чаем.
Я не сразу понимаю. Потом понимаю.
Я здесь. Я жду. Приедь, когда сможешь.
- Помню, - говорю я.
- Ну и хорошо, - она делает глоток чего-то. - Всё, не буду тебя отвлекать. Отдыхай.
- Спокойной ночи, мам.