Лиза сразу кивнула.
Тётя Зина нам роднёй не была. Просто старая соседка. Когда мать умерла, она пару лет таскала нам супы и гоняла нас обоих ремнём по совести. Женщина крепкая. Злая на язык. Своя.
Жила она на краю ремесленного сектора. В доме, который ещё помнил времена до моего рождения. Камень, дерево, железная крыша и подвал, в котором можно было переждать хоть облаву, хоть конец света.
До неё мы дошли без приключений. Я три раза менял маршрут, два раза останавливался и слушал улицу. Привычка с рубежа. Лиза вопросов не задавала. Видела по мне, что сейчас лучше не трогать.
Тётя Зина открыла не сразу.
Сначала щёлкнул глазок. Потом её голос:
— Кто там?
— Я, тёть Зин.
Пауза.
— Кто я?
— Артём.
За дверью что-то грохнуло. Потом щёлкнули засовы. Дверь распахнулась. На пороге стояла сама хозяйка. Маленькая. Седая. В старом халате. В руке сковорода.
Она посмотрела на меня, на Лизу, потом снова на меня.
— Да вы издеваетесь.
— Здравствуй, тёть Зин.
Она вдруг ткнула меня сковородой в плечо.
— Больно? — спросила.
— Ещё как.
— Живой, значит. Заходите.
Мы вошли. Она закрыла дверь, заперла все замки и только потом развернулась.
— Говорите быстро. У меня от такого подарка сердце садится.
Лиза села на табурет и наконец заплакала. Тихо. Без рыданий. Просто силы кончились. Тётя Зина мигом сунула ей кружку с водой и накрыла плечи старым платком.
— Сначала девку в порядок. Потом мертвеца допрошу.
Меня посадили за стол. Дали чай. Потом суп. Потом самогон в стопке.
— Пей, — сказала тётя Зина. — У тебя рожа как у утопленника.
Я выпил.
Стало чуть легче.
Рассказ занял минут двадцать. Про рубеж я сказал не всё. Про голос в голове тем более. Пока рано. Зато про Пашу и дом рассказал честно.
Тётя Зина слушала молча. Потом сплюнула в сторону печки.
— Падаль.