От ярости у нее темнеет в глазах.
— И что же, — не верит своим ушам она, — пусть этот человек и дальше уничтожает влюбленных в него дурочек?
— Так не терпится снова отправить его на каторгу, Аня? — напрямик спрашивает он. — Тебе станет от этого легче?
— Что ты имеешь в виду? Что я просто мечтаю отомстить?
— Я спрашиваю, чего именно ты от меня хочешь.
Это так нелепо — потому что он совершенно ее не понимает, и чудится — в чем-то обвиняет даже. Злость и отчаяние скручиваются в штормовую воронку, и Анна замирает, балансируя на самом краю наступающего безумия.
— Послушай меня, — он приседает перед ней на корточки, берет за руки. — Я не могу ловить преступников в разных краях империи. Моя служба здесь, в столице. И сейчас у нас два пути. Либо мы расследуем убийство Вересковой с обычной тщательностью и стараемся выяснить, имеет ли Раевский к нему отношение. Либо же я пристегиваю его к делу сейчас, вопреки всему. И тогда у меня появятся полномочия для поимки авантюриста, который черт знает где сейчас находится.
Она прерывисто вдыхает — и молчит, растерзанная, растерянная. Ощущает себя идиоткой и ничего не может с этим поделать.
— Аня, ты ведь и раньше знала, что Раевский на свободе и обманывает женщин, — осторожно добавляет он. — Так что же изменилось? Только то, что одна из этих женщин стала жертвой убийства?
— Мне кажется, я умираю, — она правда пытается объяснить, но слова такие бесполезные, жалкие. — В меня будто нож вонзили.
— Мы ведь уже выяснили, — с кривой усмешкой замечает он, — что от разбитого сердца не умирают.
— Саш, это не остатки любви к Раевскому, — слабо возражает она, — это ненависть к самой себе.
По непроницаемой замкнутости его лица проносится нечто тоскливое и тут же исчезает, безо всякого следа. Неуловимо мгновение — и вот Архаров снова сдержан и собран.
— Я спрошу еще раз, — спокойно произносит он, — чего именно ты хочешь?
— Больше никогда не вспоминать о Раевском, — выпаливает она. — Не слышать, не знать, не видеть. Хочу, чтобы он исчез с лица земли.
И по тому, как опускаются его ресницы, вдруг запоздало соображает, как это звучит.
— Нет, боже, я не о том, что его нужно убить, — спохватывается Анна.
— Если я включу поиск Раевского в наше расследование, то его привезут в Петербург, суд будет идти здесь, — настойчиво объясняет он.
Это звучит так обыденно, что она наконец видит не только себя, но и его— такого приземленного, даже заземленного. Неподвижность его фигуры, склоненную голову, ладони на своих ладонях. И снова происходит что-то неладное на душе, горячая волна проносится по позвоночнику и обжигает глаза, щеки.
Анна соскальзывает на пол, на колени, пытаясь стать вровень с Архаровым. Обхватывает пылающими ладонями его холодные скулы.
— Зачем тебе знать, чего я хочу? Разве ты исполнишь это?
У него рассыпаются искры в туманности глаз. Слабая улыбка, — скорее измученная, чем добрая, — касается губ.
— Только то, что смогу. И то, что не причинит тебе вреда, — подумав, добавляет он скрупулезно.
— А тебе?
— А о себе я могу позаботиться.
— Я вижу, как ты можешь, — вспыхивает она. — Так ли необходимо было бросать вызов Ширмохе? Ты ведь понимаешь, что к тебе явится не он лично, а его прихвостни?
— Откуда-то они придут, — философски замечает он, — и куда-то потом уйдут. Ань, это самое обыкновенное дело, ничего особенного. Таких затей у Григория Сергеевича по десятку на год.
— Но почему каждый раз под ударом оказываешься ты?
— Так просто надежнее.
Она прислоняется своим лбом к его лбу, глотает его дыхание.