Он попытался что-то разглядеть сквозь разрывы в упаковке. Стеклянная дверь бесшумно закрылась за нами.
– Нет. Мой дед был художник.
– Серьезно? Известный?
– Его звали Феликс Стокс, – сказал я, и он разинул рот.
– Феликс? Ты внук Феликса?
Его реакция меня удивила. Дед писал небольшие пейзажи – ничего выдающегося. А Алекс не походил на человека, тратящего деньги на живопись. Он снова открыл дверь магазина, просунул голову внутрь и крикнул:
– Он внук Феликса Стокса!
Бенуа вышел на улицу, и я снял упаковку:
– А я и не знал, что Феликс писал картины! – удивился он.
Здесь, на солнце, я заметил, что его волосы отсвечивают рыжиной. Подстрижен он был довольно коротко, но не так коротко, как Алекс, у которого под ежиком просвечивал череп.
– Оказывается, он был разносторонне талантлив, – сказал Бенуа. – Твой дед был человечище. Его облили грязью, но для нас он всегда будет примером и вдохновителем!
Они оба стояли передо мной, слегка нагнувшись, словно собираясь пожать мне руку. Наверное, ждали, что я расправлю плечи и скажу что-нибудь пафосное про деда. Но я ведь не имел ни малейшего понятия, о чем они говорят, и потому смутился, отвернулся и стал заикаться.
Видимо, они посчитали, что мне стыдно; Алекс легонько толкнул меня и сказал:
– Эй, да ты ведь не из тех, а?
Он сделал жест, смысла которого я не понял.
– Каких тех? – по-цыплячьи пискнул я.
– Тех, что притворяются, будто прошлого не существует? Что все позабыто?
К счастью, Бенуа, явно более тонкий, заметил мое смущение и пришел на помощь:
– Да конечно же нет, Алекс, парень просто осторожничает. Не знает, с кем имеет дело, и прикидывается дурачком. И разве можно его винить? Представь, сколько издевательств ему пришлось вытерпеть, когда он называл свое имя!
Я кивнул, не зная, с чем соглашаюсь.
– Могу тебя успокоить, – продолжил он. – Мы разделяем те же идеалы, что и твой дед. И хотим действовать как он – в интересах страны. Именно у таких людей, как он, мы учимся верности закону и чести. Так что помни: в случае чего ты всегда можешь обратиться к нам за помощью. Помогу, чем смогу.
Тем летом мы с Бенуа встречались еще много раз. Свой пижонский синий пиджак от Армани он больше не носил – наверное, даже ему было слишком жарко, но когда я вспоминаю Бенуа, то всегда вижу его в том пиджаке. Он очень шел к его глазам, ярко-синим, как пламя спиртовки.
ИЗ ОРУЖЕЙНОГО магазина я отправился на центральную площадь, где на террасах кафе сидели туристы. Распаковал картину и уселся с ней на землю. Мимо проходили люди – группками и поодиночке. Заметив картину, они окидывали ее взглядом, интересовались ценой и двигались дальше.
– Красиво! – сказала одна женщина с фотоаппаратом.
– Спасибо, – я с трудом шевелил губами.
Жара, казалось, исходила не от солнца, а от брусчатки мостовой. Тень, в которой я сидел, все съеживалась и съеживалась, и я перемещался все ближе к домам. В конце концов я оказался на пороге небольшой двери, ведущей в ресторанную кухню. Дверь была приоткрыта, и пахло жареным мясом. Со скуки я заглянул внутрь. На кухне работало человек семь, все арабы, за исключением шеф-повара, явно француза. Заметив меня, он захлопнул дверь.
Неужели я назначил слишком высокую цену? С каждым часом я злился все больше. Пересчитывал раз за разом деньги – все мои сбережения плюс несколько долларовых банкнот из тех, что вчера заработала мать; этого не хватало.
Пока я сосредоточенно считал, рядом остановилась стильная пожилая дама в брюках. В руках она держала зонтик от солнца.
– Сам написал? – спросила она с певучим акцентом.
– Да.