Ледяной сфинкс: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

РАЗДУМЬЯ О КНИГЕ

(ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ)

Писателям и журналистам писать о науке значительно легче, чем специалистам. Прикоснувшись к чему-то новому и неизвестному им, они, естественно, удивляются (а в каждой науке есть чему удивляться) и искренне и непосредственно описывают свое удивление. Задумчиво размышляя и отвлекаясь, они могут что-то недоговаривать, на что-то таинственно намекать, преувеличивать и добавлять фантазии. Читатель живо воспринимает и то и другое и восхищается, потому что получается и интересно и художественно.

— Знаешь, — сказал однажды мой приятель-физик, — брось эту затею. Известно, что трудно людям науки писать о науке точно и в то же время художественно и увлекательно.

Бросать эту затею мне не хотелось, хотя сомнений и раздумий возникло много.

Корреспондент о предметах почти хрестоматийных пишет нередко как о чуде из чудес, чудо это читателю он как бы открывает и рад этому. Что-нибудь вроде следующего: «Оказывается, луна притягивает не только воду в морях и океанах, но и нашу твердую матушку-землю». Просто и легко. Специалист же об этом слово «оказывается» от своего имени не напишет, даже если это не очерк, а рассказ или повесть. А без «оказывается» и прочих облегчающих слов, помогающих читателю вступать в неизвестное вместе с автором, все получается суше и скучнее.

Журналист, попав в Якутию, восклицает: «Подумать только — здесь на сотни метров в глубину идет чистый лед!» Что поделаешь, вот именно так он воспринял то, что услышал и узнал. Специалист, опять-таки, так не скажет, потому что знает: чистого льда на сотни метров быть не может, лед встречается примерно до глубины метров шестьдесят или немногим больше и скорее можно говорить только о мерзлой породе, которую лед в какой-то степени насыщает, залегая в ней линзами, клиньями, пластами или в ее трещинах. Такое объяснение специалиста очень скучно. Ненамного интереснее и детализация тех или других явлений: там, мол, где скала, и вовсе будет уже не мерзлота, а переохлажденная порода, а вообще-то мерзлота не везде идет на сотни метров, а где всего на сорок, и вот почему… В общем засушивает живую мысль. То ли дело сказать: на сотни метров — чистый лед!

Специалисту, пишущему о предмете «для всех», очень трудно удержать свои знания. Ученому все кажется, что если он не разъяснит чего-то, то «ограбит» читателя. А читатель, по-видимому, не всегда так думает.

Сколько раз писали корреспонденты о том, что где-то в Сибири или Средней Азии глубоко под землей ученые обнаружили «подземные озера», «подземные реки» и даже целые «подземные моря» пресной, минеральной воды и нефти. Теперь даже стали писать о «подземных океанах». Вот уж действительно — подумать только!

Естественно, читатели поражены и заинтригованы. Специалисту до такого никогда бы не додуматься. Почему? Потому что озеро, река, море имеют свободную поверхность, зеркало воды. Подземное озеро или подземная река могут быть только где-то в карстовой пещере, где по такому озеру можно плавать на лодке, как это делал Харон на Стиксе. В действительности же подземных озер и тем более морей нет. «Моря» воды и нефти — это просто горная порода, трещины которой заполнены той или иной жидкостью или газом. И никакой свободной поверхности, конечно, нет.

За корреспонденциями, однако, последовали книги с названиями вроде «Подземные моря Западной Сибири», появились научные фильмы о «подземных» реках и морях. В самом деле, ведь интересно — живем и ходим над морями и океанами. Я как-то спросила одного спортсмена на водной станции, державшего в руках такую книгу, как он воспринял написанное, то есть как все себе представляет. Как? Очень просто — моря как моря; естественно, можно плавать, проплыть бы там стометровку, только вот добраться туда пока трудновато, наверное!

Я очень люблю Паустовского, но никогда бы не смогла придумывать так занимательно, как он. Что-то во мне не позволило бы. У него в Колхиде ольха после порубки через три года вырастала в непроходимый лес. Лианы достигали толщины в человеческую руку. Ломонос влезал на деревья и переламывал их, как траву.

Скажут, преувеличение, фантазия — необходимый атрибут художественного произведения писателя. А ученый, получается, не имеет права на такие атрибуты.

У журналистов и писателей есть зато огромное преимущество перед специалистами. Они преподносят предмет живо и образно, и, хотя суть его остается часто не совсем ясной и даже искаженной, схематический образ входит в память читателя четким и выпуклым. А это очень важно. Их задача дать о науке только общее представление: серьезные книги напишут ученые.

Много лет назад я познакомилась в Крыму с поэтом Виктором Боковым. Он был весьма общителен, с удовольствием читал свои стихи, выказывал всеобъемлющий интерес к окружающему и людям. Он был заинтригован всеми диковинами вечной мерзлоты, о которых я ему рассказывала, и неустанно меня расспрашивал о ней. Узнав, что у меня много фотографий, привезенных из путешествий, захотел их посмотреть. Пришел ко мне в Москве. Мы сели за стол, разложили перед собой снимки. На Бокова глянули громадные, черные, дымящиеся паром полыньи незамерзшей воды среди снегов, льдов и инея. Боков восторженно ухватил одну фотографию, на которой была изображена маленькая таежная речка с величественными елями. Среди елей вздымался, едва не покрывая их, грандиозный ледяной бугор.

На крохотной речке — и такой громадный! Поэт в Бокове откликнулся естественно и сразу: он заговорил стихами, и это было хорошо. Говорил он примерно так:

Но поддаться сладкому ритму мне не удалось. Я перебила:

— Постойте, постойте, почему непонятной силой? Почему неясно? Сила известна, ее даже рассчитать можно. Я могу вам рассказать, как этот бугор образовался…

Боков меня не слушал.

— Это удивительно, — бормотал он, полузакрыв глаза. — Непостижимо. Сказочно! Не из чего! Не от чего!

Говорить с ним было бесполезно. Он ничего не слышал. Я прекрасно понимала, что выступаю как грубое, прозаическое, очень земное, вернее, приземленное начало, тушу поэзию, как существо, лишенное эмоций и воображения.

Специалист, берущийся за научно-художественную книгу, должен, очевидно, постараться найти что-то среднее между сухим изложением научных истин и увлекательностью чисто художественной прозы. Многим это удавалось.

В этой книге я пытаюсь по возможности нескучно рассказать о вечной мерзлоте почвы и горных пород, занимающих почти половину территории Советского Союза, показать способы, какими мы добываем факты, на которых строится наша еще очень молодая, интересная и нужная советскому социалистическому строительству наука — мерзлотоведение (геокриология). Она возникла на грани геологии, географии и геофизики и, развиваясь на их основе, уже сделала гигантские шаги вперед.

Фоном, или канвой, повествования является мое путешествие, совершенное много лет назад по западной части хребта Джугджур на границе Восточной Якутии и Дальнего Востока.

Основоположник мерзлотоведения М. И. Сумгин назвал когда-то вечную мерзлоту русским сфинксом и разгадке, его загадок посвятил свою жизнь.

Может быть, этот феномен привлечет внимание читателей, особенно молодежи, и кое-кому захочется заняться его изучением. Молодежь ведь всегда влекут дальние странствия и неизвестное, и она не боится трудностей.

ЛЕДЯНОЙ СФИНКС

ВСТРЕЧА С БУДУЩИМ ПОПУТЧИКОМ

Мы стояли на краю якутского аэродрома, и красное солнце, наколотое на строгие черные ели к западу от бурой стартовой дорожки, дышало на нас еще дневным жаром. Наше знакомство можно было считать уже почти давним, ведь мы двенадцать часов вместе ожидали самолетов. И хотя летели в одном направлении, но в разные места. У него была сложная специальность — экономист и юрист (как-то не приходилось мне встречать такого сочетания) — и командировка какая-то необычная. Фамилия его Шугов.

— Так чем все-таки интересна эта ваша вечная мерзлота? — спросил он. — Мне представляется, что все в ней довольно однообразно и нечего, собственно, обследовать. Ну что? Где какая толщина этой вечной мерзлоты? Так это не вы скажете, а буровая скважина. Что можно узнать, ползая по земле? Холодный край, хилая растительность, б-р-р. Зимой все речки промерзают до дна, воды нет, болота, мари, то есть кочки вот с такими метелками, — он показал, разводя руки примерно на метр. — Что еще? Надо быть большим любителем всей этой, так сказать, «экзотики», чтобы посвятить ей жизнь и всю жизнь мерзнуть и подкреплять свой энтузиазм сознанием добровольной обреченности. Разве нет? И чем привлекла вас мерзлота?

Я улыбнулась: