Он говорил негромко, с хрипотцой. Старый, но голос ещё крепкий. Не из тех дедов, что только возле печки сидеть умеют. В таком, даже побитом, ещё чувствовался стержень.
— Искать тебя будут? — спросил я.
— Не скоро, — сказал он. — Я и раньше по неделе на дальних озёрах пропадал. Тут народ привычный. Жена покойница уже не ждёт, дети в городе, у них своя жизнь. На кордоне подумают: ушёл по обходу, задержался. День, два, а то и три никто даже не дёрнется. Потом, может искать начнут.
— Хреново.
— А то ты сам не понял.
Я кивнул, хоть он этого и не видел.
— Как они тебя взяли?
Роман Лукич сплюнул кровь в траву, помолчал.
— На берегу у ближнего озера. Я там сети браконьерские снимал. Смотрю — машина чужая. Трое. Думал — обычные рыбаки, не туда заехали, таблички не увидели. Сейчас, думаю, пошумим, погоняю, и уедут они… А они ствол показали и сразу без разговоров в лодку. Сначала про остров спрашивали. Не про твой именно, а вообще — где можно человека спрятать так, чтоб не нашли. Потом уже местность начали описывать. Подмытый берег, сухая ива, плёс, узкая протока. Я понял, что знают они немало. Не пальцем в небо тычут.
— И ты вспомнил?
— Да не сразу. Тут таких мест полно. Но они меня полдня по воде таскали. Я им одно, другое показывал — всё не то. Потом уже сошлось. Я ещё был уверен, что на острове пусто. Думал, если и был кто, давно ушёл. Тут же никто не живёт, кроме птицы да комара. А вышло — ты.
Он повернул ко мне разбитое лицо.
— Прости, парень. Я не тебя им сдавал. Я место вспоминал. Думал, никого там нет.
— Да ладно, — сказал я. — Ты не при делах отец. Они б и без тебя, может, нашли бы. Или другого кого-нибудь притащили.
— Нашли бы не скоро, если вообще бы нашли — упрямо сказал он. — А я вывел. Значит, на мне тоже вина.
— Не выдумывай.
— Это ты не выдумывай, — буркнул он. — Я в войну такое уже видел. Там тоже всё начиналось с мелочи. «Не я выдал, я просто дорогу показал». «Не я стрелял, я только перевёл». «Не я сжёг, я просто приказ передал». А потом полдеревни в земле, и попробуй разберись, кто конкретно виноват.
Я посмотрел на него внимательнее.
— Воевал?
Он помолчал, будто выбирая, сколько говорить.
— Воевал, — сказал наконец. — В Великую Отечественную. Сорок пятый застал. До самого конца дошёл. Потом ещё год служил, недобитков по лесам вылавливали. Мне семнадцати тогда было. Приписал себе год, боялся повоевать не успеть. Как и многие.
Под навесом снова захохотали. Паха что-то громко рассказывал про зону, молодой визжал от смеха. Некоторое время мы слушали, как под навесом трещит огонь и звякает посуда. Потом я спросил:
— Руки сильно пережали?
— Терпимо.
— Пошевелить можешь?
— Пальцами — да. Кистью — почти нет.
— Ноги?
— Тоже связаны, но не так туго. Они, видать, решили, что старик далеко не убежит.
Я ничего не ответил. Чего там старик, я и сам никуда не убегу, куда тут бежать? Вода кругом… Я снова попробовал верёвку. Медленно, без рывков, чтобы со стороны казалось, будто просто устраиваюсь поудобнее. Узел был не на самих кистях, а чуть выше, ближе к запястьям. Это плохо. Был бы на кистях — можно было бы попробовать сыграть руками, стянуть. А так захлёст широкий, с натягом.
Под ивой торчал обломанный сучок. Невысоко, примерно на уровне моего локтя, если чуть сдвинуться назад. Я осторожно пошевелился, делая вид, что пытаюсь устроить побитый бок поудобнее. Верёвка тут же впилась сильнее. Ладно. Не сейчас.