Читать книгу «Двадцать два несчастья 8» онлайн.

Мы с Наилем переглянулись, а я пожал плечами.

— Чего непонятного? — спросила она. — Вырождается, говорю, мужик. Давай, Наилька, ешь! А то кожа у тебя да кости, да нос!

Наиль рассмеялся и начал с ней спорить, а я подумал, что совсем недавно сидел на кухне один.

А ведь одиночество — доказанный фактор риска для здоровья, по силе воздействия сопоставимый с пятнадцатью сигаретами в день, это профессор психологии и нейробиологии Джулианна Холт-Ланстад с коллегами показали на трех с лишним миллионах человек. Хроническая изоляция выжигает кортизол, гонит воспалительные маркеры вверх и разгоняет атеросклероз быстрее, чем сидячий образ жизни. Тогда я, разумеется, не задумывался об этом как о клинической проблеме, потому что у меня хватало проблем и без мета-анализов. А теперь…

Теперь за столом сидели тетя Нина, подкладывавшая Наилю восьмой или девятый пирожок, Наиль, который отмахивался от десятого, и я, наблюдавший за ними с тем чувством, которое нормальные люди, вероятно, называют теплотой, а я, как врач с полувековым стажем, квалифицировал бы как снижение базального уровня кортизола в условиях безопасной социальной среды.

Пивасик, забравшийся на спинку стула тети Нины, негромко затянул «Еду в Магадан» — хриплым голосом и почему-то с чудовищным кавказским акцентом. Валера дремал у меня на коленях, и хвост его мерно подергивался в такт пению, хотя, скорее всего, это было совпадение.

— Вот видишь, — тетя Нина кивнула на попугая, — не все у него плохо. Поет вон даже!

— Это он не поет, — пробормотал Наиль. — Это кто-то вилкой по сковородке царапает!

Около десяти тетя Нина убрала посуду, напоила нас чаем, после чего забрала Валеру, взяла на палец Пивасика — тот, к моему изумлению, не цапнул и даже не обругал — и ушла в комнату.

Мы с Наилем, который дал себя уговорить остаться переночевать, перебрались в летнюю кухню.

Помещение было небольшое, добрую четверть занимала печка, у стены стояла кровать, рядом притулились стол с табуреткой, а теперь к ним добавилась еще и раскладушка, которую я притащил из дома. А в дом ее по моей просьбе привез Анатолий.

— Удобства, конечно, так себе, — с иронией произнес Наиль, оглядывая узкую провисшую раскладушку, наверняка помнившую еще Брежнева.

— Зато тепло, — возразил я, пошуршал кочергой в печке, прежде, чем подбросить туда пару поленьев. — И никакого городского шума.

— Городской шум я бы, пожалуй, сейчас предпочел, — заметил Наиль, стаскивая ботинки. — Хотя бы потому, что городской шум не кукарекает в пять утра. Или со скольки они тут орут?

— Петух через два дома, — подтвердил я. — Но он ленивый, раньше шести и клюв не раскроет. Кроме того, Пивасик и Валера его отсюда гоняют.

Наиль скептически покосился на свое ложе, которое просело под его весом до самого пола, вздохнул и лег набок, потянув на себя одеяло.

Я выключил свет, устроился на кровати и минуту слушал тишину. Печка, правда, потрескивала, но это был, пожалуй, единственный звук. За окном, наверное, падал снег, хотя в темноте увидеть это было нельзя.

— Сергей Николаевич, — негромко позвал Наиль, читавший что-то с телефона.

— Что?

— Завтра надо обсудить лицензию на воду. Мне тут Ева Александровна прислала четырнадцать вопросов… Пипец, тут в постскриптуме еще три.

— Семнадцать, значит?

— Ага.

— Ладно. Завтра обсудим.

— И еще, Сергей Николаевич, кое-что. Раскладушка у вас, с вашего позволения, чудовищная.

— Это не моя, а Анатолия. Спи давай, великий юрист, — сказал я, невольно повторив интонацию тети Нины.

Наиль хмыкнул, раскладушка натужно скрипнула, и вскоре дыхание его выровнялось.

А я лежал и поначалу не мог уснуть. В голове, как на разболтанной карусели, крутились Ева, санаторий, лицензия на воду, Тимофей, диссертация, которую во вторник будет смотреть Борис Альбертович, нужно купить билеты в Москву, не забыть про реестр обременений, а еще священная роща, смета Япара, рубец на чужом эндометрии, о котором мне знать не полагалось, Ирина и Михайленко с Лысоткиным, наследство и дети, и что-то давно не было вестей от Лейлы Хусаиновой. Как бы не пропала девчонка почем зря!

Это был так называемый эффект Зейгарник, причем очень наглядный. Блюма Вульфовна Зейгарник, умнейшая женщина, еще в двадцатых годах прошлого века показала в берлинской лаборатории Курта Левина, что незавершенные задачи запоминаются почти вдвое лучше завершенных. Механизм прост и безжалостен: пока дело не закрыто, мозг держит его в оперативной памяти, не давая разрядиться эмоциональному напряжению. Как двадцать открытых вкладок в браузере, каждая из которых жрет ресурсы процессора, даже если ты на нее не смотришь.

Зейгарник, к слову, прожила выдающуюся и трагическую жизнь: мужа арестовали в тридцать девятом, и он погиб в лагере, она осталась с двумя сыновьями, одному из которых не исполнилось и года, саму ее отстранили от работы в пятидесятом, во время борьбы с космополитизмом. И при всем этом стала основательницей советской патопсихологии, получила премию Курта Левина от Американской психологической ассоциации и дожила до восьмидесяти восьми. Вот уж кто знал толк в незавершенных делах.

Впрочем, для борьбы с эффектом существовал, к счастью, простой прием: выгрузить все из головы на бумагу. Записанный план воспринимается как частичное завершение, и хватка ослабевает.