Я прижимаю руки к лицу. Меня трясет.
— Да… Господи…, — выдыхаю я. — Я вспомнила…
Слезы жгут глаза, но внутри больше нет пустоты. Теперь там боль и ярость, такая острая, что невозможно дышать. Мне хочется кричать, бить стены, рвать волосы. Потому что правда оказалась хуже, чем я могла представить. Я продала Артёма за свое спасение, за жалкую попытку избежать позора.
Я предала его!
И теперь я ненавижу не Марину, не Васю. А себя.
Я сажусь, согнувшись, сжимаю голову руками, и слышу ровный голос Ольги Ивановны:
— Это тяжело. Но ты сильнее, чем думаешь.
Я поднимаю на нее глаза, полные слез.
— Он должен знать правду, — говорю я тихо. — Пусть он возненавидит меня. Пусть никогда не простит. Но я больше не могу жить с этим.
Ольга Ивановна кивает.
— Это и есть первый шаг, Аня.
Я встаю, ноги дрожат, но внутри есть какая-то новая твердость. Черное пятно, которое висело в моей памяти, наконец прорвалось наружу. И теперь я знаю: я найду Артёма и все ему расскажу.
Пусть после этого я останусь одна. Пусть он отвернется. Но он имеет право знать, за что я его предала.
Я вытираю слезы и впервые за эту неделю чувствую не только боль, но и решимость.
ГЛАВА 57
Я ставлю последнюю тарелку на сушилку, вытираю руки о полотенце и уже иду в комнату, когда раздается резкий звонок в домофон. Сердце вздрагивает, как будто кто-то ударил молотком изнутри.
Кто может звонить так поздно? На часах уже девятый час.
Папа подходит к трубке, нажимает кнопку:
— Кто?
Несколько секунд тишины. А потом папа поворачивается ко мне, его взволнованный взгляд впивается в меня:
— Это Артём.
У меня перехватывает дыхание. Я хватаюсь за косяк, ноги вот-вот ослабнут и я шлепнусь на пол.
Взгляд папы становится серьезным, внимательным, будто он пытается прочитать меня насквозь. И он спрашивает без слов, только кивком: впускать?
Я киваю слишком быстро, потому что если заторможу хоть на миг, Артём может исчезнуть, как сон.
Папа снова подносит трубку ко рту:
— Поднимайся, Артём.
Но потом вновь смотрит на меня:
— Он хочет, чтобы ты сама спустилась.
Я тут же срываюсь с места и бегу к двери. Папа всовывает мне в руки ветровку: