Вездеход дёрнулся и покатил по пыльной дороге на север.
Первые два часа я работал как заведённый.
Адреналин ночной лихорадки ещё не отпустил, мысли текли быстро и чисто, руки делали своё дело почти без участия сознания. Я подключал элементы, проверял соединения, перепаивал то, что казалось ненадёжным. Конструкция под брезентом обрастала деталями, как живой организм — новыми клетками. Остывающая универсальная форма лежала рядом. Приходилось следить, чтобы она не слетела с платформы во время движения, но я успевал делать и это.
В отряде установилось молчание. Даже Петрович, который после удачного начала регенерации снова пришёл в норму и не закрывал рот дольше, чем на десять минут, не лез с вопросами. Похоже, все понимали — сейчас лучше не отвлекать.
Я ценил это.
К обеду жара стала невыносимой.
Солнце поднялось в зенит и принялось поливать саванну таким пеклом, что воздух над землёй дрожал и переливался, как расплавленное стекло. Трава, и без того жёлтая, казалась выжженной добела. Кусты съёжились, спрятав листья от палящих лучей. Даже ветер стих — боялся обжечься.
Оля вела вездеход медленно, осторожно, объезжая особо глубокие колеи. Пот катился по её лицу градом, но она не жаловалась — только вытирала лоб тыльной стороной ладони и продолжала крутить баранку.
На задних сиденьях под навесом было не легче. Таха сидела рядом с матерью, то и дело промокая её лоб влажной тряпкой. Хусни не приходила в сознание, но теперь она не просто лежала — она металась. Бредила. Губы шевелились, произнося что-то неслышное, пальцы сжимались и разжимались, словно она пыталась за что-то ухватиться.
Я замечал это мельком, но все детали отмечались сознанием и запоминались. Как же круто иметь прокачанный интеллект! Чёрт! Это нечто!
— Матвей, — голос Тахи дрожал. — С ней что-то не так.
Я оторвался от работы, подошёл ближе. Хусни выглядела… странно. Лицо покрылось испариной, веки подрагивали, но глаза не открывались.
— Жар, — констатировал я. — Организм борется. Непонятно с чем, но это нормально.
— Нормально? — Таха посмотрела на меня с надеждой.
— Кан говорил, менталисты — сложная штука. Мозг перестраивается после контроля. Может быть, лихорадка, может быть бред. Главное, чтобы дышала.
Таха кивнула и снова принялась вытирать матери лицо.
— Надо остановиться, — сказала Оля. — Так ехать нельзя. Люди спекутся.
— Ищи место, — ответил я.
Минут через десять Оля свернула к невысокому холму, где чахлые кусты создавали хоть какую-то тень. Вездеход встал.
— Привал, — объявила она. — Обед и сиеста. Часа на три-четыре, пока жара не спадёт.
Я открыл портал. Из него вывалились Кан и Дариан — оба мокрые от пота, но довольные.
— Фух, — выдохнул Дариан. — Там, теперь вообще, сухо, но дышать пока нечем. Я думал, сдохну.
— Не сдохнешь, — Кан хлопнул его по плечу. — Ты берсерк. Вас таким не пронять.
— Иди ты…
— О, Петрович! — Кан заметил нашего товарища, привязанного к сиденью. — Как ноги?
— Растут, — мрачно ответил Петрович. — Чешутся так, что выть хочется.
— А ты повой, — посоветовал Кан. — Говорят, помогает.
— Ты бы помолчал, коротышка.
— Коротышка? — Кан притворно возмутился. — Да я выше тебя…
— Доболтаешься! Вот подрастут ноги, встану… — перебил Петрович.