Он сделал паузу и добавил:
— В имперской библиотеке есть упоминания о таких. Души, что приходят из-за пределов мира. Их не касается ни магия, ни пророчества. Ты — одна из них.
Он смотрел на меня не как на пленницу. Как на загадку, к которой слишком долго никто не мог подобрать ключ.
Я не хотела впечатляться. Не хотела чувствовать ничего, кроме недоверия. Он — хищник, я знала это. Он манипулирует, играет, подводит к краю, чтобы посмотреть, как упадёшь. И всё же…
Он дал мне знание. Тайну, спрятанную даже от меня самой. Он не обязан был. Он мог использовать, молчать, оставлять меня в неведении. Но он выбрал рассказать.
Меня охватила тёплая, опасная дрожь — не от страха, а от ощущения прикосновения к чему-то великому. Как будто он приоткрыл завесу над чужим замыслом, и на миг допустил меня в ту часть мира, куда не впускают никого.
Я поймала себя на том, что в первый раз хочу услышать больше.
— Почему ты рассказал мне это?
Он не сразу ответил. Смотрел — долго, пристально, будто взвешивал не вопрос, а саму меня. Потом медленно — так, как режут по живому, но с ласковой точностью — сказал:
— Потому что ты уже в игре, хочешь ты того или нет. А в игре незнание убивает быстрее, чем клинок.
Он вновь поднял бокал, не сводя с меня взгляда.
— И потому, — продолжил он и сделал глоток того вина, что я отвергла, — что я предпочитаю союзников осознанных. А врагов… — пауза, лёгкая, как дуновение перед бурей, — достойных.
На его губах заиграла та же тень улыбки, что раньше — не мягкая, а как метка: след от когтей.
Он поставил бокал на край стола и выпрямился. В его взгляде больше не было улыбки — только расчет, холодная внимательность.
— Я ищу глаза, которые видят то, что другие не замечают, — произнёс он. — Уши, что слышат тишину между словами. И язык, способный сказать правду… вовремя.
Он подошёл ближе, так близко, что я чувствовала, как вино и специи тлеют на его дыхании.
— Я могу дать тебе знание. Ключи от нужных дверей. Пути к желаемым выходам. Но мне нужен человек, который не ослеплён страхом. Который уже перешёл грань.
Я сопротивлялась соблазну. Он воздействовал на каждый орган чувств и заставлял каждый из них работать против меня же. Внутри все кричало — доверься, откройся ему, не противься.
Холодность рассудка сохранять было почти невозможно. Я медленно выдохнула, контролируя дыхание.
— Зачем мне соглашаться?
Он скользнул пальцем по краю моего бокала — того, от которого я отказалась. Жест был почти ласковым.
— А ты разве ещё сомневаешься?
— Своеобразная сделка, — выдохнула я. — Особенно с учетом того, что терять мне нечего.
Он снова улыбнулся. Теперь — хищник в сумерках.
— Именно поэтому ты мне и подходишь.
Он не отстранился. Напротив — подошёл ближе, настолько, что между нами остался только воздух, тяжёлый, насыщенный, будто ждал прикосновения.
Его пальцы коснулись моей щеки — легко, почти мимолётно, но от этого прикосновения кожа вспыхнула жаром. Он провёл подушечкой большого пальца по линии скулы, словно проверяя, настоящая ли я. Он тестировал границы. Искал слабость. Но я тоже смотрела. Запоминала. Каждый жест, каждое движение, каждый шов на его мантии. Потому что власть — это не только ощущение. Это знание.
— Ты дрожишь, — прошептал он, и голос его стал низким, почти интимным. — Боишься — и всё же стоишь.
Я не ответила. Не могла. Потому что он был прав. Потому что этот момент — первый, настоящий, физический — разом опрокинул всё: опасность, напряжение, холодный расчёт. Он стал реальным.
Он наклонился, и его губы почти коснулись моих — но не поцеловал. Просто вдохнул вместе со мной один и тот же воздух. Проглатывал моё дыхание, мою реакцию, мою силу воли.