Карманы: Интимная история, или Как держать все в секрете: читать начало книги онлайн

Тем временем государство начало вводить ограничения на право владения пистолетом и регламентировать условия его применения. Уверенные в лояльности знати, к которой принадлежал тот же Фробишер, правители в то же время были всерьез встревожены перспективами вооруженного восстания бедного слоя населения с подушевыми доходами менее ста фунтов стерлингов в год (59). При этом официально заявленным предметом их тревоги были не опасения за собственную безопасность, а общая забота о мире и согласии: численность английских сил правопорядка, противостоявших всякого рода смутьянам, была ничтожно мала, и необходимость борьбы с преступностью в городах была более чем актуальной (60). От королевского имени и с согласия парламента печатались, оглашались и развешивались по столбам обращенные к гражданам разнообразные «прокламации» (рис. 18). В одной из них королева Елизавета I, отметив, что подданные ее «пребывают в страхе и опасаются за свои жизни», запретила кому-либо владеть ствольным оружием длиною менее семидесяти сантиметров, поскольку «в мирное время» все, что короче, имеет единственное назначение – «чинить великие разбои и ужасные убийства» (61). В указе 1579 года были обновлены законодательные требования: в нем отмечалось, что пистолеты небольшого размера «повсеместно называли карманными пистолетами», и вводился запрет на производство, импорт и продажу любого оружия, «которое может быть спрятано в кармане или ином похожем месте на теле с целью скрытого ношения» (62). Яков I, преемник Елизаветы I, заключил, что «карманные пистолеты <…> самим названием указывают на свое предназначение <…> они явно сделаны для того, чтобы их можно было носить тайно, под одеждой».

Рис. 18. «Прокламация против использования карманных пистолетов», выпущенная Яковом I в 1613 году. Согласно этому указу, лишь безрассудные люди носили карманные пистолеты (так называли пистолеты небольшого размера)

В итоге Британия пришла к полному запрету (63) карманных пистолетов вне зависимости от статуса и ранга его владельцев (хотя необходимость регулярно переиздавать указы наводит на мысль о том, что запреты соблюдались плохо).

Тем временем во Франции монархи придерживались принципиально иной стратегии и фокусировались на тех самых тайных местах «под одеждой» – то есть карманах, – а не на опасных предметах, которые в них можно хранить. В 1564 году указом Генриха III были введены ограничения на ширину мужских штанов (64). Тем же указом запрещалось встраивать в них карманы определенной длины – вероятно, это была попытка предотвратить скрытое ношение в них больших пистолетов. Идея ограничить вместимость карманов вместо того, чтобы регламентировать ношение пистолетов, может показаться слегка нелепой. Но эта стратегия обрела новую жизнь в Америке конца XIX века, когда в крое некоторых штатов законодатели пытались запретить новомодные задние карманы на мужских брюках, называя их «пистолетными» (65).

Глядя на все попытки подобного урегулирования (и в начале Нового времени, и в его разгар), мы можем предположить: политики были уверены, что карманы могут стать причиной разгула насилия. По Якову I, карманные пистолеты представляли собой «одиозные <…> орудия бесчинств и убийства». Он не просто скорбел по поводу того, что его некогда мирное королевство оказалось «замарано кровью», но и прямо осуждал ношение скрытого оружия, ассоциируя этот факт с отсутствием человечности, считая его одним из проявлений всеобщего упадка – проявлением, которое мы, возможно, уже утратили (66). В назидательных письмах к сыну Яков в общих чертах описывал то, как будущему правителю надлежит одеваться и вести себя, и уделял особое внимание тому, насколько важно замечать наличие у окружающих открыто и скрыто носимого оружия[11]. Он увещевал сына иметь при себе лишь «рыцарское и благородное» оружие, подразумевая под этим «рапиры, шпаги и кинжалы» (67). Король в ту пору воспринимал как нечто само собой разумеющееся, что его придворные или владельцы поместий, куда он наведывается, вооружены. Проблема была не в оружии как таковом, а в сокрытии намерений – именно это разрушало существовавший веками социальный договор и указывало на общую тенденцию к исчезновению рыцарского кодекса чести. Тут-то о карманах заговорили. «Шел бы ты отсюда… со своим ножом в кармане», – восклицает Дуарте, заносчивый герой пьесы «Обычай страны» (1619) Джона Флетчера и Филиппа Мэссинджера, когда встречает на улице Алонсо – своего соперника в борьбе за сердце дамы. Он упрекает Алонсо в худшем из видов трусости: тот якобы слишком робок, чтобы носить клинок, которым можно отстоять свою честь публично; опустился до уровня уличного бандита, затаившего нож в кармане, чтобы «пырять людей исподтишка» (68).

Рис. 19. Франц Хогенберг. «Убийство Вильгельма Молчаливого» (1584, фрагмент). Гравюра выступала своеобразным «репортажем с места событий», хотя и не слишком точным, ибо автор полагался на информацию из вторых рук и сплетни

Конечно, лишь незначительная часть мужчин были убийцами и грабителями, полагавшимися на карманы в реализации своих гнусных замыслов. Но именно благодаря этому – одному из первых – сенсационному способу использования карманов, деталь одежды и стала предметом бурных политических дебатов. Вера в то, что отвага мужчины должна быть легко заметна со стороны, порождала растерянные комментарии наподобие тех, что последовали за уже упомянутым ранее первым в истории успешным покушением на политического лидера, совершенным с помощью пистолета (69). В 1584 году принц Вильгельм I Оранский по прозвищу Молчаливый (союзник Елизаветы I и лютый враг Испании) был застрелен в упор из пистолета с колесцовым замком – убийца, притворившись, что достает письмо, выхватил оружие из своего кармана (рис. 19). Комментаторы раз за разом возвращались к такой нелепой детали: самый неказистый из убийц – невеликий ростом и с непреклонным нравом – совершил шокирующее нападение, которое могло пошатнуть расстановку сил в борьбе между Англией и Испанией. В карманы, как выяснилось, вполне помещаются предметы, придающие их обладателю невероятную уверенность в себе и собственных силах. Нет нужды демонстрировать свою отвагу, если в кармане у тебя припрятан пистолет (70).

Воровское искусство: «Неприметно занырнув, поднимать грузы со дна»

Там, где государство усматривало угрозу, люди особого склада обнаруживали возможность. Карманы оказались непреодолимым соблазном для преступников – настолько, что с наступлением эпохи карманов определенной категории воров понадобились и новое имя, и набор новых, весьма специфических, навыков. Со времен Средневековья воров, лишающих жертву ценностей, находящихся при ней, стали называть карманниками, или щипачами. На картине Питера Брейгеля «Мизантроп» 1568 года (71) щипач, подкравшийся к путнику на пастбище, без особых ухищрений срезает кошелек со шнурка, на котором тот висит (рис. 20). Впрочем, большинство карманников предпочитали орудовать в людных местах, где можно было легко скрыться посреди общего шума и гама. Для доступа к одежде им приходилось подбираться значительно ближе к жертве, что было сопряжено и со значительно большим риском. С учетом столь принципиального изменения теперь отношения вора и жертвы стали намного более тесными – в преступном мире первых щипачей называли жаргонным словечком «проныра», или «ныряла». Наивный повествователь от первого лица в аллегории Джона Дантона «Воззвание к совести» (1685), беседующий с одним из «нырял» среди прочих персонажей преступного сообщества, воспринимает это наименование буквально. Он спрашивает вора, положено ли тому по работе «погружаться в воду». («Скажи прямо!» – умоляет он.) На что «ныряла» нехотя отвечает, что работа его в том, чтобы, «неприметно занырнув в ваше хранилище, поднять оттуда ценный груз». Вместо того чтобы срезáть кошелек со шнурка, «ныряла» погружался в личное пространство жертвы (72).

Рис. 20. Питер Брейгель. «Мизантроп» (1568). Мизантроп в плаще с низко надвинутым капюшоном отгородился от всего, что вокруг, и не замечает карманника. Собственно, именно это Брейгель и подчеркивает: мизантроп сам виноват в том, что, погрузившись в собственные думы, не видит вора в чистом поле

Согласно памфлетам Роберта Грина[12] о разных грабителях (1591), «ныряла» котировался много выше вора, специализировавшегося на срезании кошельков. Он был в некотором роде снобом, «специалистом высшего уровня», который даже отказывался носить при себе обычный для тех времен нож, дабы его по ошибке не «обесчестили», приняв за обычного «срезателя кошельков». Как отмечает Грин, «проворным на руку» ныряле и «срезателю» приходилось развивать методы и навыки, достойные хирургических операций (73).

Проститутки, как считалось, тоже обладали особыми навыками карманников, и у них было идеальное оправдание для более тесного сближения с жертвой. «Странствующая блудница», от чьего лица ведется повествование в скабрезном памфлете Пьетро Аретино «Странные вести с Варфоломеевой ярмарки» (1661), «ныряет» в карманы увлеченных ею клиентов, и в них становится «чисто, как в только что подметенной комнате»[13]. Автор уподобляет успешные «нырки» проститутки освоению личного пространства клиента (74). Проникновение в чужие карманы и правда было вторжением в интимную область.

Карманы: Феномен не моды, но социума?

Появление карманов было весьма эффектным, и они успели пройти некоторый путь от всяческих мешочков, сумочек и кошельков, которые являются, как выразился историк науки Джордж Басалла, «артефактами-предшественниками». У всех рукотворных вещей есть предшественники, настаивает Басалла, и новые вещи «никогда не являются порождениями теории, изобретательности или фантазии в чистом виде» (75). Если бы мы уделяли больше внимания преемственности, а не «потрясающим инновациям», добавляет он, мы вполне могли бы реконструировать «обширную сеть взаимосвязанных артефактов», своего рода генеалогическое древо всего и вся, включая артефакты как сохранившиеся, так и канувшие в лету. Подобная сетевая модель взаимосвязей между предметами позволила бы лучше объяснить разнообразие вещей, которые мы создаем и которые нас окружают. На этом древе карманы были бы всего лишь боковой ветвью, отходящей от кошельков. И хотя карман и кошелек имеют больше сходств, нежели различий, их близкое родство искажает значимость сравнительно малых новшеств (76). Притачивание сумки к бриджам, которое выглядело как импровизированный «временный вариант», стало гораздо более приватным приспособлением, нежели доступные праздному взору кошельки, – и смыслы, которые будут в него вкладывать, равно как и всевозможные способы, которыми его будут использовать, невозможно было предсказать.

Кошелек, при всей его значимости для внешней представительности обладателя, – лишь аксессуар, при этом непременно съемный. На протяжении тысячелетий в связи со специфической функцией кошельков – хранением золота и серебра – возникали и особые ассоциации с ними. Со времен библейского Иуды, чей печально известный кошель с тридцатью сребрениками стал символом предательства, кошельки наполнялись особым смыслом. Независимо от того, что в них на самом деле хранят, кошельки считаются прежде всего вместилищем денег, а в расширенном смысле – символом статуса и богатства (либо их отсутствия). В аллегории и сатире кошельки могут использоваться для иллюстрации качеств, связанных с тем, как люди относятся к своим ресурсам, – от безудержной щедрости до алчности и скупости.

Карманы тоже могут ассоциироваться с деньгами (это вам подтвердит любой преуспевающий иммигрант, рассказ которого начинается фразой, схожей с «А приехал я всего с парой долларов в кармане»). Но, по крайней мере что касается кошельков, деньги – это наименее интересное и примечательное из того, что человек может в них носить. А вот целостная конструкция кармана, что и отличающая его от кошелька, действительно занимала людское воображение. Убирает владелец вещь в карман – и нет ее, будто растворилась в неведомых глубинах под складками одежды. Образ кармана, поглощающего свое содержимое, лег в основу первых устойчивых выражений, основанных на слове «карман». Многие из них – типичнейший для английского языка грамматический ход – преобразование существительного в глагол. Согласно «Оксфордскому словарю английского языка» (77), фраза to pocket up («прикарманить») первоначально относилась к ситуациям, когда человек был вынужден тщательно контролировать свои действия и свое оружие. Вместо того чтобы отстаивать свою честь в поединке (достав, скажем, свой карманный пистолет), он мог потерпеть и «сглотнуть» обиду, избегая смертоносной дуэли. Расхожесть фразеологизма объяснима: представители знати с трудом приучались мириться с пренебрежительным отношением при дворе – а оно усиливалось по мере того, как сохранение статуса и привилегий аристократов, когда-то абсолютно самостоятельных, все больше стало зависеть от монарха. Энтони Стаффорд[14] в опубликованном в 1611 году скорбном плаче по утрате аристократией реальной власти оставил наблюдение, что при дворе благородный муж «вынужден теперь лебезить и кланяться», а главное – «с невозмутимым видом» сносить нападки врагов, не подавая признаков волнения. Ему не только нельзя раскрывать своих истинных чувств, но и положено исправно «лизать ноги людей великих». Как следствие, джентльмен «должен проглотить множество великих несправедливостей, дабы достичь величия» (78). Свою честь ты еще можешь сохранить, но гордость, будь любезен, проглоти – если, конечно, хочешь быть успешным при дворе.

Репутация дворянина теперь зиждится на наборе качеств, не имеющих ни малейшего отношения к воинской доблести или отваге. Что выставлять напоказ, а что держать при себе, сделалось предметом тонкого расчета, и эта новая наука потребовала, соответственно, и нового рода одежды, а также признания скрытности и притворства вполне обыденными элементами поведения. Как разъяснялось в ранних книгах по светскому этикету, важнее всего в общении с людьми было умение учитывать впечатление, производимое вами на окружающих, и четко отделять то, что вы делаете наедине с собой, от того, что вы делаете в компании. Авторы этих руководств считали карманы частным пространством и настоятельно не советовали доставать из них письма и погружаться в чтение, находясь в обществе (79). Как и «залипание» в телефоне в наши дни, в те времена погружение в свои личные дела на публике считалось признаком того, что в этой компании вам стало скучно.

Поскольку карманы воспринимались почти как продолжение личности, их содержимое, как полагали, могло особенно много сказать об их владельце. В драматургии и художественной литературе подробное описание карманов персонажей стало излюбленным приемом, позволявшим как следует раскрыть их характер и пристрастия. Принц Хэл (будущий Генрих V) в знаменитой сцене из «Генриха IV» Шекспира (80) вызывает хвастуна Фальстафа на дуэль, обвиняя его в том, что он не тот, за кого себя выдает. И, несмотря на самые грандиозные заявления Фальстафа, ему нужно было лишь проверить его карманы, в которых нет «ничего, кроме трактирных счетов, адресов публичных домов да грошового леденца от одышки», чтобы получить наглядные доказательства никчемности этого рыцаря. Такие «карманные разоблачения» угрожали раскрыть истинное различие между той личностью человека, которая была видна всем, и той его личностью, более неприятной и противоречивой, которую он скрывал внутри себя. «Если бы хоть один из его карманов мог говорить, не уличил ли бы он его во лжи?» – вопрошает Антонио в шекспировской «Буре» (81). Как отмечал Томас Деккер в своей комедии, написанной в 1630 году, ты можешь быть «в приличном платье», но не сможешь утаить ни «монеты», ни «совести» в своем «порванном кармане» (82).

Для большинства забота о прочности и целостности карманов имела очень даже прикладное значение. Чем больше нужных мелочей раскладывалось по карманам, тем больше их хозяева зависели от этих переносных складов. Карманы превратились во вместилища всего, что критически важно для сохранения душевного спокойствия, – от денег до пистолетов и «карточек с адресочками» публичных домов. Их последующее повсеместное распространение и изобилие форм и размеров – лучшие свидетельства того, что человеку требуется масса подручных средств для того, чтобы чувствовать себя в безопасности. Как подметил в своей книге 1598 года сатирик Джозеф Холл, лихие кавалеры, штурмующие вершины светского общества, «все равно смотрятся в карманные зеркальца» (83) и не могут обойтись без новых аристократических атрибутов наподобие носовых платков. Раньше люди беззастенчиво сморкались в рукав и не особо старались проверить, насколько хорошо это у них получилось. Вероятно, именно по этой причине изображенный Марком Твеном (но исторически маловероятный) рыцарь чувствовал себя столь подло обманутым, считая дизайн своего доспеха крайне неудачным: лишившись карманов, герой остался без всех тех предметов, его неизменных спутников, наличие которых и придавало ему уверенности в себе.

Рис. 21. Стивен ван дер Мёлен (?). «Портрет Роберта Дадли, графа Лестера» (ок. 1564). Советник Елизаветы носит кошелек, в котором виден белоснежный льняной платок. Платки недолго продержались в мужских кошельках в 1560-е годы, после чего обрели надежное пристанище в карманах, из-за чего их полное название стало еще более длинным – «карманные носовые платки». Этот элемент стал одним из немногих предметов (наряду с цепочкой карманных часов), которые носят так, что они, находясь в кармане, тем не менее остаются видны снаружи

Но почему же в мужском наряде не ужились карманы и поясные кошели? В 1560-е годы возродилась мода на поясные кошели в средневековом стиле (84), и это четко продемонстрировало, что джентльмену вполне под силу носить и пояс с кошелем, кинжалом и клинком, и бриджи, в которых вполне могли быть и карманы (рис. 21). Однако же карманы, прочно войдя в обиход за последующие полвека, в некотором смысле потребовали от благородных господ присяги на верность себе. К концу XVI столетия поясные кошели стали все прочнее ассоциироваться с устаревшей деревенской модой. Лишь «простому деревенскому парню» в домотканой рубахе пристало носить «кошель или мошну на боку», – отмечал в те годы Роберт Грин (85). К концу XVI века немногие городские джентльмены носили кошели (или мошны). И если мужские кошельки просто вышли из моды, то примечателен тот факт, что эта была мода, которая возродилась лишь очень нескоро. Мужчины повсеместно использовали ручную кладь, например, портфели и саквояжи, как неотъемлемую деталь своего багажа, и только через четыреста лет после «кончины» поясного кошелька мода снова решила поэкспериментировать с изделием, которое не так давно – и не без разногласий (86) – окрестили словом murse[15], подчеркивая таким образом, что они ориентированы конкретно на мужчин (рис. 22). Среди сумок можно было увидеть версии, напоминающие типично женский клатч, или поясные сумки, что носят высоко на талии, или курьерские сумки спортивного дизайна; однако их использование до сих пор остается своего рода социальным экспериментом. Отмечая расширение рынка «мужских сумок класса люкс» (87) в 2019 году, автор модного журнала, решив лично опробовать одну из них, нервно вопрошал: «Сгодится ли такая мужчине наподобие меня?.. Мне ее потом хоть снять-то удастся?» Но для многих других мужчин в экспериментах нет нужды. Карманы мужской одежды прекрасно себя зарекомендовали и верно хранят секреты хозяина. Радостно приняв их, мужчины обменяли внешнюю зрелищность на частную территорию.

Рис. 22. Поясная сумка из мужской коллекции Dior x Sacai весны 2022 года. Фото Бретта Ллойда

Рис. 23. Иллюстрация из детского издания «Путешествий Гулливера» (1776). Выброшенный на берег капитан просыпается в Лилипутии

Глава 2

Приумножение карманов: «труды сотни ремесленников»

[11] Адресат этих наставлений Генрих, принц Уэльский (1594–1612), однако, умер от тифа, и наследником Якова I стал будущий Карл I (1600–1649), которому тоже не пригодились наставления отца – он в итоге пал жертвой собственной недоговороспособности, а отнюдь не нападения злодеев с оружием в кармане. Карл I был обезглавлен в ходе Английской революции.

[12] Роберт Грин (англ. Robert Greene, 1558–1592) – английский драматург, предшественник Шекспира.

[13] Одна из множества сатирических миниатюр «бичевателя князей, божественного Пьетро Аретино» (итал. Pietro Aretino, 1492–1556), сверхпопулярного в свое время и в Англии итальянского поэта, драматурга и памфлетиста, почитаемого за «праотца журналистики».

[14] Энтони Стаффорд (англ. Anthony Stafford, 1587–1645[?]) – англиканский богослов и последовательный борец со всяческими ересями – от культа Девы Марии до кальвинизма.

[15] В действительности американизм murse (сокр. от male + nurse) изначально появился в начале 2000-х годов в качестве гендерно-дифференцированного обозначения «медбрата» в отличие от «медсестры» (nurse) и лишь затем был оперативно экстраполирован на мужские сумки (сокр. от male + purse), в русском языке аналогов нет.