Карманы: Интимная история, или Как держать все в секрете: читать начало книги онлайн

Глава 1

Происхождение кармана: «тайник за пазухой»

Марк Твен считал карманы одним из полезнейших изобретений в истории человечества. С учетом того, что он застал появление и повсеместное распространение пароходов, телеграфа и трансконтинентальных железных дорог, может показаться удивительным, что он говорит о карманах. Но когда писатель представлял себя в образе «средневекового странствующего рыцаря», в этой ипостаси ему больше всего недоставало именно карманов.

Рис. 5. Обложка кастильского героического эпоса «Песнь о Сиде» (XII век) в английском переводе Роберта Саути (1808), 1883 года издания. Экземпляр из семейной библиотеки семьи Клеменсов с дарственной надписью рукой Марка Твена: «Кларе Клеменс на Рождество 1884 года от папы»

Средневековые фантазии донимали Твена не на шутку – вплоть до того, что он вскакивал среди ночи и тут же записывал детали своих дурных снов в блокнот, который держал как раз для такого случая на прикроватном столике: «Ни единого кармана на латах. Ни единой возможности справить естественные нужды. Даже почесаться нельзя. Простужен, – не высморкаться – платка нет, а железным рукавом не утереться» (1). Как и подобает хорошему писателю-юмористу, Твен быстро перерабатывал неприятный опыт личных переживаний в незабываемо комичные образы. Огорченный реабилитацией рыцарства как явления в культуре конца XIX века, внешне выражавшейся в превознесении до небес необузданно мужественных ковбоев и главарей разбойничьих шаек, Твен надеялся заземлить их образ и «нанести скрытый, замаскированный удар по этой чепухе о странствующем рыцарстве» (2). И это ему в полной мере удалось в своем романе, который считается одним из первых произведений, посвященных путешествиям во времени (3).

Когда Хэнка Моргана, нравственного и правильного героя романа «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура», заносит на тринадцать столетий назад в Британию эпохи владычества этого легендарного короля, ему не остается ничего другого, кроме как пополнить ряды рыцарей, «одержимых поисками Святого Грааля» (4). В сцене, отражающей его собственный сон, Твен напоминает читателям, что рыцари при всем блеске их лат и цветистости знамен отнюдь не были неуязвимыми и не могли передвигаться с такой легкостью, как это принято было изображать на популярных иллюстрациях (рис. 5). Скованный слоями металла Морган обливается по́том подобно любому, кого поместили бы на солнцепеке в кожух из теплопроводящего материала. Еще бо́льшую беспомощность твеновский потный рыцарь испытывает из-за неспособности запустить руку под свои доспехи, чтобы утереться, да при этом еще и сообразив, что платок для этой цели ему взять неоткуда. «Повесить бы того, кто выковал эти доспехи без единого кармана!» – в сердцах восклицает агонизирующий Морган (5).

Коннектикутский янки претерпевает в доспехах столь острые страдания, что предлагает «скандальное» решение: потребовать отныне и впредь включать в амуницию рыцарей королевства какую-нибудь мошну. Принуждение рыцарей к ношению этого якобы женского аксессуара должно было, по замыслу Твена, еще больше подорвать репутацию «железных болванов», выставив их на посмешище (6). Автор, имея в личной библиотеке обширное собрание книг по истории одежды, безусловно, отлично знал, что в Средние века мошна была практически неотъемлемым предметом как женского, так и мужского облачения (7). Тем не менее в надежде заработать очки на подчеркнутом контрасте между раннесредневековым и современным бытом Твен старательно обошел стороной более интересный вопрос: почему люди в большинстве своем вообще отказались от мошны в пользу кармана?

Выявление катализаторов и механизмов подобных «сдвигов парадигмы» – задача безмерно трудная. Мы склонны к ярким историям происхождения чего бы то ни было, особенно таким, в которых удачно сочетаются характер новатора, его гениальность и удачные обстоятельства. Хорошим примером служит талантливый Эрл Таппер, который во времена Великой депрессии работал в компании DuPont (8): насмотревшись, как его провинциальные родственницы старались бережно сохранять любые остатки пищи, он изобрел многоразовые пластиковые контейнеры (Tupperware). Но по большей части истории предметов весьма скучные. Книги с многообещающими претензиями на раскрытие тайн происхождения самых обыденных вещей – жевательной резинки, хула-хупов, чайников со свистком и т. п. – чаще всего сводятся к тому, что реальные корни их происхождения доподлинно неизвестны (9). Чем древнее и обыденнее предметы, тем неуловимее фигуры их создателей и тем туманнее происхождение. Это справедливо и для любого элемента одежды. О том, что пуговицы с прорезями впервые получили широкое распространение в средневековой Европе, нам, к примеру, известно из описей гардеробов венценосных особ, в которых они и упоминаются (10). Но был ли конкретный человек, который воскликнул: «Ага!» – додумавшись, что одеяние можно и не делать широким, раз его не нужно снимать через голову? Этого мы никогда не узнаем.

Можно, однако, попробовать отследить корни подобных предметов и элементов одежды, возникших в силу общего соглашения и распространившихся повсеместно. Их появление сродни открытию нового моря. Мы уже и не помним, как обходились без некоторых приспособлений до их появления; и мы сами, и окружающий мир с тех пор несколько изменились. Мечта янки из Коннектикута о карманах в рыцарских доспехах выглядит удивительно абсурдной (ведь карманы противоречили бы самой идее железных лат как непроницаемой брони), но явственно намекает на силу нашей привычки к предметам, наличие которых мы воспринимаем как данность.

Когда карманы жили сами по себе

Обзор всемирной истории одежды наводит на мысль, что встроенные карманы – весьма своеобразное новшество европейской традиции кройки и шитья. В одеяниях, которые обматываются вокруг тела, таких как индийские дхоти и сари, как и в набедренных повязках народов Юго-Восточной Азии, Африки и Океании, карманы традиционно не используются (11). Иными словами, там, где в силу социокультурной традиции ценится целостность готового изделия, карманы в одежде не предусмотрены. Облачающиеся в нее носят свои пожитки либо в сумках, либо во временных карманах, которые делают, заворачивая излишек ткани за пояс. Так же поступают тибетцы – их традиционная чуба имеет полы до щиколоток и перепоясана длинным кушаком. В результате в образующуюся полость можно поместить множество вещей (12). Много чего могло скрываться и в синусах (диагональных складках) римских тог, которые император Октавиан Август велел досматривать на предмет наличия оружия (13).

В большинстве культур – и на протяжении значительной части западной истории – люди носили орудия труда и обиходные мелочи более или менее надежно распределенными по одежде: часто за поясом, на поясе или в притороченной к поясному ремню-сумочке[2], – кстати, именно так обстояло дело у рыцарей, которых Твен вознамерился за это высмеять, считая подобные детали частью женского образа. Стратегия Твена тут же рассыпалась бы на куски, попади он сам в ту эпоху: в раннем средневековье поясной ремень с кошельком был самым что ни на есть желанным аксессуаром, признаком вкуса, богатства и даже сексапильности. Как утверждал бог Любви, герой «Романа о Розе» (XIII в.), популярнейшего памятника средневековой литературы, поклонник, ищущий внимания приглянувшейся ему особы, «ничтожество, коль он не элегантен». Облачайся во все лучшее, что тебе по карману, – увещевал тот Бог любви, не скупясь на броские украшения наподобие перчаток и ремня, – а главное – не забудь «покрасоваться» туго набитым «шелковым кошельком» (14).

И красовались, да еще как! Поясные кошели служили признаком доблести и статуса, и иметь их было делом чести для любого претендента на звание безупречного воина-аристократа (15). В иллюстрированных манускриптах XIV–XV веков мы находим массу образов как солидных лендлордов, так и юных модников, щеголяющих роскошными кошельками из вышитого шелка, бархата или кожи тонкой выделки. Встречаются экземпляры и с декоративным тиснением, и с инкрустацией драгоценными камнями. Кошельки могли представлять собой как мягкие мешочки, так и обшитую тканью металлическую рамку с хитроумными застежками и несколькими отделениями внутри. Кошель на поясе, обтягивающем талию или свисающем на бедрах, мог иметь прорезь, с помощью которой можно было закрепить и держать на виду свой кинжал. Именно такая модель представлена на классической иллюстрации «Декамерона» Боккаччо (рис. 6). Ремень с кошельком стал в мужском наряде ключевым контрапунктом, своеобразной точкой сборки одежды на поясе или бедрах, позволяющей визуально увеличить ширину плеч. В 1342 году флорентийский историк Джованни Виллани сетовал на то, что из-за подобного рода аксессуаров мужчины смахивают на лошадей – пояса с вычурными пряжками и подвесным кошелем стягивали их пухлые животы подобно тугой подпруге (16).

Рис. 6. Иллюстрация из «Декамерона» Джованни Бокаччо 1414 года издания

Женщины также приторачивали кошельки к поясам, но на длинной подвеске, так что те свисали до середины бедра и даже ниже, причем зачастую не поверх платья, а под ним. На той же иллюстрации к Бокаччо дама носит свой кошелек под платьем и приподнимает его, чтобы показать – это, по-видимому, был выразительный жест (рис. 6). Из средневековой поэзии явствует, что такое размещение пояса и кошелька воспринималось еще и как символ эротической привлекательности (17). Мельник, один из паломников в «Кентерберийских рассказах» Чосера, описывая красивый ремень Алисон, особо подчеркивает: «У пояса, украшена кругом / Шелками и точеным янтарем, / Висела сумка…»[3] – и далее восхищается, как висящий на шнурке кошелек качается между ее ног в такт шагам. Веками различия между мужскими и женскими поясными кошельками или сумочками проходили исключительно по признаку того, как они носятся, в то время как сам кошелек не обладал «гендерной специализацией».

Карманы в современном понимании использовались в Средневековье, но тогда они были независимыми от одежды и внешне скромными аксессуарами. В английском языке существительное pocket («карман») – это заимствование (18) французского poche («сумочка») с поправкой на средневековое англо-нормандское произношение poke[4]. Когда к слову добавлялся уменьшительный суффикс «–ette», оно означало просто «маленькая сумка».

Ранние карманы имели весьма широкий спектр применений. В упомянутых «Кентерберийских рассказах» Чосера вощеный карман[5] назван в числе незаменимых орудий алхимика (19). В опубликованном в 1552 году книгопечатником Уильямом Копландом толстом сборнике целебных травных рецептов предлагалось для «остановки потока крови» привязывать к «жалобному месту» карман с необходимыми целебными ингредиентами (20). По большей части, однако, карманы для будничных нужд носили на себе или при себе (21). И, как и любой сумки, их вполне можно было лишиться, в том числе против собственной воли. В этом, к примеру, на собственной шкуре убедился муж-подкаблучник на сатирическом рисунке 1530 года, где властная жена, забрав у него карман и меч, заставляет его развешивать выстиранное белье (22).

Идея встраивать карманы в одежду – подальше от чужих рук – была оценена по достоинству далеко не сразу. На протяжении всего XII столетия представители обоих полов облачались в длинные мантии или туники свободного кроя. В доиндустриальную эпоху ткань сама по себе являлась столь дорогостоящим вложением денег, что портные в Европе и по всему миру старались использовать весь отрез материала до последнего кусочка. Ведь ткань ценилась на порядок выше их труда (23). К XIV веку мастера принялись экспериментировать со все более сложными выкройками. Пошив одежды, в отличие от драпировки, включал разрезание драгоценной ткани на более мелкие части и последующее сшивание их вместе. Результатом была одежда, которая точно соотносилась с контурами тела (24). Часть стыков можно было оставлять незашитыми, и эта стратегия хорошо прослеживается в редких экземплярах средневековой одежды, найденных в норманнских захоронениях. Из восьми платьев, дошедших до нас в отличной сохранности, четыре имеют промежутки в швах между передним и боковым полотнищами (рис. 7). Кромки этих щелей обметаны, чтобы предотвратить случайное раскрывание. Обнаружены они были как в женской, так и в мужской одежде, и располагались на уровне бедер, что обеспечивало рукам удобный доступ к сумке, закрепленной под одеждой (25). Не исключено, что те, кто носил эти платья, еще и постоянно держали ладони в карманах на тот же манер, как это делает принцесса Иоанна, дочь английского короля Эдуарда III, представленная небольшой статуей у могилы ее отца в Вестминстерском аббатстве (рис. 8).

Рис. 7. Норманнское платье, извлеченное археологами из торфяного болота на юго-западе Гренландии и датируемое (с помощью радиоуглеродного метода) периодом с 1180 по 1530 год

Рис. 8. Скульптурный портрет Иоанны Английской, дочери короля Эдуарда III, скорбно стоящей у гробницы отца, держа руки в узких прорезных карманах. Вестминстерское аббатство, 1377 год

Но и на фоне разработки европейскими портными все более изощренных приемов кройки и шитья устоявшаяся средневековая практика обращения с одеждой еще долго препятствовала интеграции карманов. Тонкая шерстяная ткань верхнего платья, туник и накидок использовалась многократно – перекраивалась и перешивалась, в частности изнанкой налицо, чтобы продлить срок ее службы. Поскольку стирка в ту пору представляла собой хлестание мокрыми предметами одежды о камни (эффективных моющих средств еще не существовало), пуговицы и подобные застежки делались съемными. Средневековые портные старательно избегали включения в одежду каких-либо элементов, препятствующих уходу за ней и возможности перекройки и повторного использования. И этой практике соответствовали вкус в одежде и ее эстетика. Портные использовали пуговицы и шнурки (стягивающие края с проделанными в них небольшими отверстиями), дабы платье плотно облегало тело и визуально улучшало фигуру. При этом средневековая одежда оставалась относительно свободной от орнамента, и в ней по-прежнему почитались ненарушенные глади цельных кусков ткани. Такое излишество, как прорезные карманы, в подобных условиях, скорее всего, только добавили бы хлопот (26).

Бриджи: «Нет хранилища надежнее»

Карманы стали действительно практичным элементом одежды только тогда, когда портновское искусство достигло более высокого уровня развития и стало более совершенным. И случилось это, судя по всему, благодаря появлению бриджей, которые в ту пору считались предметом исключительно мужского гардероба.

Штанины в мужской одежде начали появляться лишь в начале XIV столетия. (Хотя история узких штанов куда древнее, в них еще кочевники гарцевали верхом на конях по степным просторам Евразии самое меньшее за тысячу лет до нашей эры (27), в средневековой Европе их ношение не практиковалось вовсе.) Некоторые историки моды полагают, что появление пластинчатых доспехов и обусловило «раздвоение» нижней части мужского наряда на штанины. Чтобы дать рыцарю возможность защитить латами каждую часть тела, портные научились шить тканевые поддоспешники, плотно облегавшие каждую конечность (рис. 9). Сначала эта деталь одежды была похожа на колготы; затем верхняя их часть отделилась от нижней и стала называться короткими штанами или бриджами (28). Дамские платья эта тенденция не затронула. Несмотря на то что одежда стала более обтягивающей в области корсета, подчеркивая тем самым декольте и талию, ниже сохранялась обширная юбка. С этой исторической развилки и началась дивергенция, приведшая к тому, что мужская одежда до сих пор ассоциируется с брюками, а женская – с юбками (рис. 10).

Фасоны бриджей в разных уголках Европы и в разные годы заметно варьировались: этот элемент одежды мог походить как на дутую «тыкву», где материал держит упругую округлую форму, так и на обвисшие шаровары. Однако отождествление бриджей с мужским полом было настолько явственным, что противопоставление юбки и бриджей вполне можно было соотнести с борьбой за главенство в семье между мужем и женой. Эта «битва за брюки» (со временем переросшая в принципиальный вопрос: «Кто в этой семье носит штаны?»[6]) находила отражение во множестве баллад, иллюстрирующих жаркие сражения между супругами за обладание этим атрибутом силы и власти (рис. 11). По мере того как бриджи приобретали символическое значение (как олицетворение патриархальной власти), эта одежда также выполняла вполне практические функции: они не только изящным образом прикрывали чресла[7], но и служили вместилищем превеликого множества более или менее полезных вещей (29).

Рис. 9. «Рыцарь и дама с копьем и шлемом», рисунок немецкого мастера E. S. на бумаге верже (середина XV века). В XV веке, когда все шире распространялось огнестрельное оружие, длинная кольчуга уже не могла обеспечить защиту тела, и оружейники разработали пластинчатые доспехи, которые лучше могли обезопасить от попадания пули. В отличие от кольчуги, плотно облегавшей тело, доспехи приходилось подгонять под конкретного владельца, и обязательно требовался специально сшитый мягкий подлатник

[2] Автор ограничивается упоминанием лишь в «Благодарностях» древнейшего в Европе заплечного кожаного колчана для стрел и мелочей первобытного охотника Этци (нем. Ötzi), датированного (радиологически) 3300 годом до н. э. (см. URL: https://www.iceman.it/en/equipment/). – Здесь и далее в подстрочных сносках даны примечания переводчика.

[3] Цит. по: Чосер, Дж. Кентерберийские рассказы: в стихах / Дж. Чосер; пер. И. А. Кашкина, О. Б. Румер. М. : Гослитиздат, 1946.

[4] В русском языке слово «карман» появилось в конце XVI века, и этимология его доподлинно неизвестна, хотя большинство лексикографов и обращает внимание на его сродство с тюркским karman (вместилище), производным от karma (держать). См. URL: https://lexicography.online/etymology/к/карман.

[5] В классическом русском переводе Слуга каноника, повествуя о своем пагубном увлечении алхимией, утаивает форму, зато разглашает материал фильтра и сообщает, что использовал «вощеную холстину».

[6] Английский идиоматический аналог русского выражения «Кто в доме хозяин?».

[7] Здесь прослеживается игра слов: breeches («бриджи») происходит от breech («зад, ягодицы»), которое и используется здесь.