Карманы: Интимная история, или Как держать все в секрете: читать начало книги онлайн

Рис. 38. «Исправляющийся констебль» (ок. 1750). Пьяный констебль с бутылкой в кармане шинели стоит, опершись на стойку, под «Прокламацией против пьянства»

Но даже самые незамысловатые или созданные вручную футляры вполне годились для защиты ценных вещей, включая разнообразные удостоверения личности, такие как паспорт или вольная грамота. С 1796 года американским морякам по новому закону полагалось иметь при себе «охранную грамоту моряка» в подтверждение их гражданства и во избежание принудительной вербовки в британский флот (41). Кроме того, в некоторых штатах чернокожим морякам предписывалось всегда носить с собой вольные грамоты (так называемые сертификаты свободы), что с точки зрения закона делало их свободными (42). Подобные документы ограничивались лишь словесным описанием их владельца и скреплялись, в лучшем случае, небольшой официальной гравировкой или печатью, а потому подделать или использовать чужие удостоверения личности особого труда не составляло, чем и воспользовался Фредерик Дугласс, позаимствовавший у друга охранную грамоту моряка и севший на поезд до Филадельфии. Когда проводник потребовал предъявить документы, Дугласс, «закосив под моряка» (43), достал их с нарочитым спокойствием, скрывая тревогу, которую он испытывал в этот критический момент своего хитрого плана. В автобиографии он пишет, что небрежно «извлек из глубокого матросского кармана свою охранную грамоту моряка», ведя себя так, будто он давно уже был вольным гражданином (44).

Бумага – материал недолговечный, и в то время вольные грамоты были документами, имеющими юридическую силу и регистрировавшимися в журналах окружных судов. Дубликаты, выдаваемые на руки, могли быть утеряны, украдены или повреждены. Получивший вольную Джозеф Траммел, живший в Вирджинии с 1852 по 1865 год, учел эти «врожденные недостатки» бумаги и смастерил небольшой жестяной пенал со специальными пазами для сдвижной крышки (рис. 39) (45). В ней он хранил свою вольную грамоту – наличие в кармане этой увесистой коробки придавало ему уверенности и постоянно напоминало, что документ при нем (46).

Необходимость носить с собой важные бумаги (в том числе деньги), включая печатные издания, привела к возникновению всевозможных портмоне. «Портмоне» или «карманной книгой» называли плоские футляры (часто в кожаном переплете) самых разных видов. В них иногда помещали календари, финансовые документы или блокноты для записей. Футляр для бумаг, сделанный «гармошкой», мог крепиться за один или два угла (для хранения отдельных предметов) и использовался почти так же, как современный бумажник. Термин «портмоне» несколько сбивает с толку, частично из-за того, что сейчас этим словом называют в том числе и женские сумочки с гораздо бóльшим количеством отделений[19]. Но до начала XX века им обозначали любые напоминавшие книжку футляры карманного формата.

Рис. 39. Самодельный жестяной карманный пенал для вольной грамоты (сертификат свободы, который в штате Вирджиния нужно было предъявлять по первому требованию), собственноручно изготовленный Джозефом Траммелом (1852)

Термин «карманная книга» вскоре приобрел и другие значения за счет иного контекста. Составитель «Солдатской карманной Библии» (1643), к примеру, объяснял, что удобные подзаголовки помогали «восполнить недостаток целой Библии, которую Солдату не удобно носить с собой». К столь «полезной» книге можно было обращаться «и перед боем, и в бою, и после боя» (47).

Не менее полезными были и карманные атласы, путеводители и справочники из разряда «что, где и как». Они содержали информацию и практические советы для путешественников (расценки для наемных работников, самые нужные фразы на других языках), для купцов и уличных торговцев (таблицы соответствия мер и весов) и для тех, кто беспокоился о поддержании своего имиджа в обществе, – они стремились знать все вежливые фразы и прочие правила этикета, чтобы не упасть в грязь лицом на званом ужине. Карманные книги помогали и приятно проводить время, и производить впечатление на спутников своей эрудицией или даже художественной декламацией. Так, например, один господин, достав карманный томик Шекспира, впечатлил всю компанию своим выразительным чтением (48). Повсеместное распространение получили сокращенные версии, пересказы и компиляции произведений.

Предназначались карманные книжицы не столько для чтения, сколько для справки. Карманный формат также предполагал обоснованные физические ограничения: все, что вам нужно было знать или запомнить, не должно было превышать тот ограниченный объем, который вы способны носить с собой.

Мужчины были склонны распределять предметы, назначением которых было формировать их имидж, производить измерения, поддерживать их веру и их пороки, по всему телу более или менее упорядоченно. Поэтому мужской костюм со временем стал напоминать скорее сервант или комод со всевозможными ящиками, включая запирающиеся и потайные, нежели просто кусок ткани, предназначенный для защиты тела. Французские мебельщики явным образом признали сходство между ящиками и карманами, добавив le vide poche[20] к ассортименту специализированной мебели, который в середине XVIII века неуклонно расширялся. Le vide poche представлял собой предмет мебели для личной спальни, как правило, в виде прикроватного столика с высоким ободком на столешнице или с потайным ящичком в нижней части, куда можно было выгрузить на ночь содержимое своих карманов.

Мало кто задавался вопросом о целесообразности всего этого изобилия карманов. Лоренс Стерн, автор очень популярного романа «Сентиментальное путешествие» (1768), потешается над своим слишком хорошо экипированным персонажем. Ля Флёр, слуга главного героя и рассказчика, устраивает целую пантомиму, хлопая себя по всем местам, где у него были карманы, хотя в последующие века подобные сцены стали намного более привычными. Не желая огорчать мадам де Л***, спросившую у него, принес ли он то письмо, или своего нанимателя (который к тому времени уже должен был это письмо написать), или самого себя (и зачем он согласился работать на человека, который не соблюдает элементарные правила вежливости?), он начинает активные поиски. Ля Флёр ответил, что письмо при нем, «после чего, положив шляпу на пол, ухватился левой рукой за клапан своего правого кармана и стал шарить в нем правой рукой, отыскивая письмо, потом сделал то же самое левой рукой – Diable! – потом обшарил все карманы один за другим, не забыв и карманчик для часов в штанах – Peste! – потом Ла Флёр опорожнил все карманы на пол, вытащил грязный галстук, носовой платок, гребенку, плетку, ночной колпак, потом заглянул внутрь своей шляпы – Quelle étourderie…»[21] – с наигранной досадой подытожил он результаты тщетных поисков несуществующего письма (49).

Свифт подобные рысканья по карманам в поисках нужного описывал с откровенным пренебрежением. Будь то бедолага-турист или честолюбивый купец, необходимость в этой процедуре свидетельствовала об определенной склонности к самообману. В «Путешествиях Гулливера» обилие карманов в костюме-тройке героя свидетельствует прежде всего о его чрезмерной уверенности в том, что он готов к любой непредвиденной ситуации. После страны лилипутов Гулливер раз за разом попадает впросак, частенько полагая, что карманы придут ему на помощь. И хотя он с навязчивым упорством оберегает их содержимое, в них на самом деле не оказывается ничего из того, что ему так необходимо. Очки из «потайного кармана» помогают Гулливеру рассмотреть, но, увы, не помогают понять то, что открывается с их помощью его взору. Подобным же образом карманный компас не избавляет Гулливера от плутания по незнакомой местности. И побрякушки из поддельного жемчуга никого из недружелюбных чужестранцев не интересуют, хотя он рассчитывал «купить себе ими жизнь» (50). Приумножение карманов, заключает Свифт, не дает в итоге ничего, кроме бессмысленной зависимости от вещей. Как жаловался по возвращении в родную Англию пресытившийся скитаниями по свету Гулливер, «когда я нахожусь у себя дома и одеваюсь как положено, на мне висят обузой труды сотни ремесленников» (51). Костюм, по мнению Свифта, был таким же артефактом современности, как и точные инструменты, повсеместно ассоциирующиеся с наступлением новой эпохи – эпохи разума и самовосхваления (52).

А что у женщин?

Концептуально форма дамского платья оставалась неизменной, тогда как в мужской одежде произошел радикальный переход к костюму-тройке. Женщины продолжали носить, как и в Средние века, тесные лифы и широкие юбки (53), и наряды их, на первый взгляд, для рискованных путешествий совсем не годились. Хотя бы потому, что не было карманов с клапанами, которые бы указывали, что женщины готовы к приключениям. Однако в XVIII веке это еще ничего не значило. Женщины давно отработали вполне действенные способы носить при себе все необходимое. На протяжении веков они носили съемные сумочки и кошельки, но, начиная с середины XVII века, вместо того чтобы подвешивать кошелек к поясу на шнурке длиной до середины бедра, они стали носить его гораздо ближе к рукам, приняв на вооружение то, что историки называют подвесными карманами. Такие «сумочки», напоминавшие по форме груши, завязывались на талии и лежали ровно на бедрах. Размещались они под верхней юбкой, а доступ к ним осуществлялся через небольшие прорези в ней. Как замечает лихая аферистка Молль Флендерс, героиня романа Дефо, женщина тоже могла «чувствовать себя как дома где угодно», то есть если у нее есть деньги в кармане (54).

Рис. 40. Женский подвесной карман (XVIII век). Вероятно, создатель элемента заменил поврежденную верхнюю часть, используя льняной лоскут с похожим вышитым орнаментом

В своей истории женских подвесных карманов Барбара Бурман и Ариан Феннетó приводят документальные свидетельства того, насколько щедрое внимание дамы им уделяли. Хотя в продаже имелись и готовые подвесные карманы, леди зачастую предпочитали делать их сами: встречались экземпляры и со сложной цветочной вышивкой, и сшитые из обрезков ткани, не менее очаровательные (рис. 40). Женщины преподносили их друг другу в качестве подарка, и если их делали для подруги или родственницы, то часто вышивали свою подпись и дату. Но все эти проявления заботы не предназначались для глаз широкой публики. Рыночные и уличные торговки вполне могли держать такие карманы поверх юбок, чтобы иметь к ним быстрый доступ, но в других случаях женщины предпочитали их скрывать (55). В списках приданого и вещей, отдаваемых в стирку, подвесные карманы часто относили к нижнему белью (56). Картины и рисунки, изображающие обнаженных или полуобнаженных женщин, вполне дают представление о том, как именно их носили. На карикатуре с прислугой, прилагающей героические усилия, чтобы затянуть корсет румяной барышни, показан свисающий на бедро подвесной карман внушительных размеров. При этом он плотно прилегает к телу и легко может быть размещен в складках нижней юбки (рис. 41).

Подвесные карманы использовали постоянно. То, что они требовали постоянной замены из-за износа, зафиксировано, к примеру, в дневнике Салли Бронсдсон, где записаны поступления одежды и платежи по заказам от ее бостонской работодательницы, госпожи Дэйвенпорт, в 1794–1800 годах. Будучи в услужении у семейства Дэйвенпорт с четырнадцатилетнего возраста, Бронсдсон тщательно фиксировала все «одежды, которые я имела от миссис Д.», – судя по всему, это расценивалось как одно из условий ее контракта. В записях Бронсдсон за 1794 год перечислены двадцать два предмета повседневного обихода, включая платья, сорочки, пару туфель, шаль, передники и «один карман». За шесть лет работы у Дэйвенпортов девушка зафиксировала получение в общей сложности одиннадцати карманов: четырех «старых» и семи «новых» (57).

Рис. 41. Джон Коллетт. «Тугая шнуровка, или Мода прежде легкости». Раскрашенный вручную эстамп работы Боулза и Карвера (Лондон, Англия, 1770-е)

Дамские подвесные карманы были куда менее надежным хранилищем, нежели встроенные карманы мужского костюма, и это было их главным недостатком. В объявлениях о потерянных и найденных карманах можно найти упоминания немалой награды для нашедшего, а также подробные описания их содержимого. Полезные и максимально удобные подвесные карманы тем не менее подвергались насмешкам сатириков. Рисунки карикатурного и порнографического характера, к примеру, часто подчеркивали связь женских подвесных карманов с женской интимной анатомией. Рисунок, изображающий похотливого портного, который зашнуровывает корсет своей клиентки и одновременно запускает руку ей в карман, дает понять, что подвесные карманы охотно соотносили с определенными местами на человеческом теле (рис. 42).

Кроме сексуального подтекста, женские карманы привлекали внимание еще и своей вместительностью. Изделия были в глубину от двадцати до пятидесяти сантиметров и не имели каких-либо отделений (хотя случались и исключения), что позволяло женщинам использовать их для ношения весьма широкого спектра предметов. Многие из вещей были связаны с домашним хозяйством: женщины часто имели при себе швейные наборы с ножницами, наперстками, иголками и нитками. Но порой дамы носили с собой не менее специфический набор мелочей, чем мужчины, – от перочинных ножей до блокнотов (58). Одна жительница Южной Каролины, которая вела дневник во время Войны за независимость (1775–1783), сетует на то, как бесчинствующие мародеры, насильно обшарив карманы ее матери, забрали все, что в них было, включая семейные сокровища – два детских чепчика, не представлявших ценности ни для кого, кроме самой ее матушки (59).

Рис. 42. Иллюстрация Томаса Сандерса к книге Тима Боббина «Зарисовки страстей человеческих» (1773). Хотя портные-женщины к тому времени добились профессионального признания и успешно отстаивали свое право изготавливать женскую и детскую одежду, обтягивающие лифы (а также произошедшие от них корсеты) и экипировка для верховой езды оставались прерогативой мастеров мужского пола. Из карикатуры явствует, что преобладание мужчин в этой профессии допускало возможность интимной связи между портными и их заказчицами

Однако мужчины не торопились расставаться с расхожим мнением о женских карманах как о вместилище всевозможного барахла – «темном чулане», попав в который вещи исчезают навсегда (60). «Они у нее бездонные, что ли?!» – гневно вопрошал судебный чин в лондонском Олд-Бейли в ходе слушаний по делу какой-то воровки (61). Подобные спекулятивные измышления о природе женских подвесных карманов указывают на то, что они стали своеобразными козлами отпущения – как будто именно их размер и вместимость были ответственны за якобы свойственную женщинам склонность к беспорядку. Не исключено также, что за подобными выражениями таилась обеспокоенность этим небольшим, но значимым кусочком личного пространства, который женщинам удалось выкроить сугубо для себя (62). Алчный соблазнитель Ловелас из романа Сэмюэла Ричардсона 1749 года «Кларисса» активно пытается получить доступ к карманам своей жертвы. Надеясь отыскать в них письма с полезными сведениями, но приходит в отчаяние в процессе поисков: женские карманы оказываются «глубиною в половину ее роста». Отвлекшись от первоначального плана, он обращает внимание, что такие карманы выступают в роли «мешков с балластом», добавляющих устойчивости при сильном ветре, который надувает «поднятые паруса» их длинных юбок (63). Вероятно, главной причиной его огорчения все же была была эффективность этого «балласта» – карманы были надежно защищенным сейфом, в котором женщины хранили свои секреты.

Другие критики подчеркивали то, как миниатюрные вещицы, умещавшиеся в карманах, помогали женщинам занимать все более уверенное положение в различных сферах общественной жизни; они прямо указывали на угрозу, которую несло повышение самостоятельности и мобильности женщин. Эта мысль была озвучена в 1750 году в одном из популярных рассказов – повествование ведется от лица взятого на прокат дамского манто, которое пустилось в разглагольствования о пагубности карманных записных книжек, оказавшихся в руках женщины. (На середину XVIII века как раз пришелся своеобразный бум памфлетов, обличающих человеческие слабости от лица неодушевленных свидетелей (64).) В этом произведении некая леди от «неприкаянности души» (65) использует блокнотик того же типа, что и Джефферсон, но не для записи наблюдений и измерений, а для краткого изложения методов ведения романтической интриги. В своей карманной книжечке с листами из слоновой кости она набросала «перечень отборных великолепнейших извинений на случай подозрений и превосходных оправданий по поводу возможных деликатных находок». В таких случаях разнообразные инструменты, которые можно было легко достать и использовать, помогали женщинам успешно маневрировать в мире, который постоянно стремился ограничить их действия и передвижения.

В то время как дамские подвесные карманы часто воспринимали с насмешкой, всякое стремление женщин узурпировать встроенные карманы – этот якобы чисто мужской атрибут – встречали с неприкрытой враждебностью, особенно когда речь шла об их попытках подогнать под себя мужскую одежду для верховой езды. Разъезжать с уверенностью и непринужденностью в привычном дамском платье было затруднительно, и женщины стали все больше заимствовать предметы одежды из мужского гардероба (обычно лишь верхнюю часть костюма), которые обеспечивали бóльшую свободу движений. Подобная спортивная экипировка изготавливалась исключительно портными-мужчинами и внешне походила на мужской сюртук поверх специально подобранной юбки (66). Рэндл Холм включил в свой справочник 1688 года, ставший прообразом энциклопедии, определение «амазонки» – дамского костюма для верховой езды, описав его как «длиннополое верхнее облачение, которое застегивается спереди на пуговицы и похоже на мужской сюртук с прорезными карманами» (67). Таким образом, портные произвели на свет то, что можно было бы назвать первым женским деловым костюмом.

«Новый костюм был непристойным, даже чудовищным», – сокрушался Джозеф Аддисон, один из авторов лондонского журнала The Spectator. «Кажется, различия между полами стали неразличимыми в этом платье, которое по природе своей можно назвать „амфибией“ или даже „гермафродитом“», – писал он, задыхаясь от возмущения. Впрочем, его недовольство было, скорее, вопросом вкуса. По замечанию Аддисона, эти «заразившие» город «кавалеристки», которые постоянно прогуливались по центральным улицам, гарцевали по аллеям Гайд-парка и даже стали вхожи в игорные клубы, разъезжали с «чисто мужской самоуверенностью». Особенно разгневала его всадница, которая, по его выражению, «закокардила мне шляпой прямо в лицо» (68). Подобные мужские замашки проявлялись у дам и когда они были верхом, и когда они спешивались. В 1712 году в «Джентльменском журнале» анонимный автор описал, как ведут себя юные особы, собравшиеся в алькове, чтобы поболтать. Одна из них зевнула, даже не прикрыв рот рукой, вскинула руки над головой и резким движением выпрямила ноги, чтобы «лихо достать» из кармана амазонки часы «с видом заправского офицера». Иными словами, девица в полной мере насладилась преимуществом, которое давали карманы, – теперь она могла с легкостью приобщиться к «карманным технологиям». (Вшитых кармашков для часов у женщин в ту пору не было, и они носили часы так же, как украшения, – на цепочке на шее либо пришпиленными к платью (69).) Наблюдая за этим эпизодом, автор, явно задетый за живое, делает вывод, что у дам в нарядах для верховой езды «женская деликатность уступает место мужской браваде» (70).

Таких явно маскулинных наездниц стали называть «амазонками». О тех, кто носил подобные наряды, говорили “en tenue Amazone”[22], используя выражение из французского модного жаргона (71). Ричарду Стилу (соратнику Аддисона по The Spectator) эти всадницы, нахально присвоившие аксессуары, приличествующие сугубо мужскому полу, и вовсе представлялись символической угрозой патриархату (72). Но для многих других дамы en tenue Amazone выглядели неотразимо. Признавая привлекательность этого наряда, ряд благородных особ соизволили заказать художникам портреты, на которых они представали именно в костюме для верховой езды. Так, на портрете семнадцатилетней герцогини Йоркской Марии Моденской, опытной наездницы, демонстрируется подобное облачение, которое дополняют мужской парик, пышный шейный платок и хлыст (рис. 43). Поза девушки выражает уверенность, а на лице читается смесь высокомерия и коварства; правая ее рука опирается на бедро – этот жест уже давно ассоциировался с королями и воинами эпохи Возрождения. Однако художник прорисовал и несколько деталей, намекающих на определенное кокетство: об этом говорят утянутая талия и выставленное вперед округлое правое бедро, что подчеркнуто демонстрирует приоткрытый карман с провокационной подкладкой из розового шелка. Между прочим, в конце XVII века мужские прорезные карманы не были такими широкими – часто они закрывались на пуговицу либо в них носили декоративный, тонко вышитый платок (73). Так что нарочито раскрытый карман этой амазонки как бы лишний раз напоминает, что она в первую очередь женщина. Возможно, столь «противоправное» изображение кармана облеченной властью дамы было призвано показать, что такое «присвоение» типично мужской одежды – это лишь временное явление, в худшем случае – нечто забавное и безобидное.

[19] В оригинале используется слово pocketbook – буквально «карманная книга», – которое в современном английском языке означает «записная книжка», а также «кошелек, бумажник» и «плоская дамская сумочка».

[20] «Пустой карман» (фр.).

[21] «Черт!.. Зараза!.. Вот ведь недоразумение…» (фр.).

[22] «В облачении амазонки» (фр.).